Клинический случай

засвети же свечу на краю темноты. я увидеть хочу то, что чувствуешь ты...

- И.Б

***

К концу командировки кое-что стало очевидно — Арсения сломало, но говорить об этом он не собирался. Было сложно понять, что именно выбило у него почву из-под ног, но свою выдержку он утратил окончательно. Стоило делу условно завершиться, как фокус с внешней войны сместился на внутреннюю. Антон видел — Арсению больше не за что цепляться. Когда у него была работа, постоянная деятельность, он умело отсекал любые эмоции, руководствуясь тем, что «дело превыше всего». Теперь же все было поставлено на паузу. А пауза — настоящий кошмар для того, кто не привык останавливаться. Когда-то Антон слышал, как инспектор отчитывал коллегу за желание бросить работу в самый сложный момент. И проблема была не в том, что пришлось бы срочно искать нового сотрудника, потому что тот парнишка всех подставлял, а в том, что пауза для него стала бы таким же кошмаром. Тогда Арсений сказал: «Придите в себя. Поезд невозможно резко остановить. Даже если вы дернете стоп-кран, то все, чего вы добьетесь, — заставите сойти поезд с рельс и угробите вместе с собой кучу людей. Так что снижайте объемы работы постепенно, доводите ее до ума, и по завершении дела уходите в отпуск». Спустя месяцы Антон все еще помнил эту фразу. Ему казалось, что он так и не научился не срывать стоп-краны. Сегодня, зайдя ранним утром на кухню, он посмотрел на инспектора и подумал о том, что тот страдал такой же проблемой. Впервые за все время поездки в этих голубых глазах невозможно было разглядеть ничего, кроме пустоты. Он крутил сигарету между пальцев, глядя в стену. За окнами стояла все такая же осенняя темнота, в кухне горела лишь одна лампа, и казалось, что этот полумрак в полной мере отражал состояние Арсения. — Нам на почту скинули билеты. Обратный поезд — вечером. — Через сколько? — раздалось беззвучно. — В пятницу. Дней пять еще есть. Ответом — молчание. Что-то изменилось, что-то треснуло, и вот уже не осталось ни привычного холода, ни привычного сарказма. Только тупая боль, которую Арсений уже не пытался скрыть. — Я думаю, что нам стоит уведомить Организацию о мальчиках. Все-таки, полгода — срок немаленький. Как бы Миша не храбрился, но выдержать еще несколько месяцев в этом городе, под кучей взглядов… — парень пытался подобрать формулировку, потому что знал — инспектор не хотел никого вмешивать в ситуацию Маренковых. — Даже не знаю. Тот просто кивнул. Наверное, не зря говорят, что люди могут состариться за пару месяцев. Антон в этом убедился, разглядев чужую глубокую морщинку на лбу. — Понимаю, что тебе все это очень не нравится, но мы вернемся, добавится работа, и времени на то, чтобы контролировать, что здесь происходит, совсем не останется, — он тяжело вздохнул, — Да и можно выбить финансовое обеспечение у наших, если постараться. В ответ — снова тишина. Арсений даже не взглянул на молодого человека, продолжая крутить сигарету между пальцев. Та уже вся измялась. — Ко всему, пока мы будем курировать остальных ребят… — его тут же перебили. Арсений привстал, перегнулся через стол и притянул Антона к себе за подбородок. Он не дал ни секунды на то, чтобы подумать — сразу врезался губами в губы, не позволив среагировать. Просто поцеловал: обреченно, устало, задевая языком зубы. Антон почувствовал ровно две вещи: холод от чужой ладони на своей шее и табак от сигареты, рассыпавшийся в ворот рубашки — та все-таки сломалась. — Я тебя понял. Сделаем, как считаешь нужным. Вот и все, что проговорил инспектор, тут же отстранившись. Сигарета полетела в мусорку. Он достал вторую из пачки, кинул зажигалку в карман и направился в прихожую. — Ты опять целуешь. Немыслимо. И было непонятно, что Антон вкладывал в эту фразу, но его замешательство говорило само за себя. — По-другому тебя не заставить молчать, — раздалось из коридора. А потом дверь хлопнула. Арсений долго курил на лавочке возле дома, а потом встал и куда-то ушел. В доме Облонских, и правда, все уже давно смешалось.

***

Ночью скрипнула дверь — Антон сидел за ноутбуком, усиленно делая вид, что не чувствовал на себе чужой взгляд уже несколько минут. Темная фигура стояла в коридоре, облокотившись о дверной косяк, и не решалась зайти. За этот день не случилось ровным счетом ничего: рутина, бытовуха, снова рутина и разборки с коллегами из краснодарского филиала. Арсений не сказал, куда ходил, не вернулся на общий созвон с Организацией и даже не оставил записки. Вернулся поздно вечером, закрылся у себя и долго сидел в темноте. Молчащий инспектор напрягал еще больше, чем стервозный инспектор. Поэтому теперь, когда он остановился в дверях и долго смотрел на своего коллегу, усиленно строчащего что-то в заметках, вопросов уже не возникало. За время командировки Антон просто привык не реагировать. Он даже не обернулся, а лишь тихо проговорил: — Наблюдаешь? Из дверного проема донеслось: — Наблюдаю. — Хочешь, чтобы я у тебя что-то спросил? — парень встал, прикрыл ноутбук и пошел за своей чашкой с чаем. — А ты хочешь? — Я ничего не хочу, Арс, — он присел на тумбочку, устало вздыхая, — Уже первый час, у меня слипаются глаза и нет никаких сил на шарады. — Наверное, мне стоит извиниться. Арсений уткнулся носом в пол, припадая всем корпусом к двери. Дышал он часто и тяжело. Скрывать мыслительный поток уже не получалось. — Брось. Мы просто оба выдохлись. — Неправда. Антон наклонил голову, осматривая фигуру, маячащую в коридоре. Она переваливалась с ноги на ногу, а теперь и вовсе прикрывала лицо руками. Инспекторская маска трескалась, как ледяная корка в тепле: медленно и поэтапно. Мужчина целенаправленно избегал зрительного контакта — так происходило каждый раз, когда он опасался, что его раскроют. Только вот один назойливый коллега раскрыл его уже давно. — Знаешь, иногда мне хочется оказаться в твоей голове. Я ни черта не понимаю, что в ней происходит, — Арсений поднял глаза, вглядываясь в темноту, — Порой я так хочу спросить, о чем ты думаешь, но каждый раз останавливаю себя — риск, что мне прилетит, слишком высок. Никто не знал, откуда Антон набрался такой смелости, чтобы сказать, как есть. Он больше не размышлял — просто говорил. Делал еще один глоток, поддерживал возникшее молчание и снова погружался в болото размышлений. Может, он так бы и просидел, пока в какой-то момент не решил бы лечь спать, если бы из коридора не донеслось: — Не прилетит, — и уже чуть тише, — Сегодня точно нет. Антон от неожиданности подскочил с тумбочки. Это было неудачной реакцией — фигура в дверях дернулась. — Но ты ведь даже под дулом пистолета не скажешь, о чем думаешь, — он улыбнулся, надеясь разрядить обстановку, — Разве не так? Вдруг Арсений сделал пару шагов в комнату, и теперь под светом от лампы можно было увидеть его полностью. Выглядел он как изрядно измученный человек: то ли своими мыслями, то ли жизнью. Что-то происходило. Сейчас точно что-то происходило, потому что так могли выглядеть только люди, идущие на расстрел. Ну и инспектор. — Иногда мне кажется, что стоит клин клином выбивать, — шепот разрезал их тишину, — Как говорят: иногда просто переспать — не такой плохой вариант, чтобы решить проблемы. Потом обсудить, оставить это за чертой и выдохнуть, — Арсений смотрел в пол, ковыряя тапкой линолеум. Антон подавился чаем. Он так и осел на подлокотник кресла, переваривая услышанное. — Именно в таком порядке? Первые пункты местами поменять не хочешь? В ответ ему помотали головой. Внутри Антона сейчас «случился маленький бардак», как пели классики. — Ты иногда как скажешь что-нибудь эдакое, а я потом еще несколько часов думаю, то ли я схожу с ума, то ли сани не едут, — коллеги так и не смогли посмотреть в глаза друг другу, — Для меня до сих пор большой вопрос, как можно столько лет отдать психоанализу, но вне профессии абсолютно на него забить. — Ну, ты хотел знать, о чем я думаю. Теперь парень четко осознавал: безумные недели работы над делом и рядом не стояли с подобными разговорами. Возможно, так выглядела личная бомба замедленного действия: Антон наклонился, потянул Арсения на себя за рукав толстовки и сделал глубокий вдох. — Пожалуйста, скажи, что это шутка... — но Арсений молчал, — Как от момента, где ты меня не выносишь, ты дошел до момента, где подумываешь, что нам было бы неплохо переспать? — Задавать сложные вопросы — моя профессия. — А ты не на рабочем месте. Инспектор сел на кресло, уткнувшись Антону лбом в колени. На месте инспектора теперь сидел Арсений: уставший, запутавшийся и все такой же замученный. А его гладили по волосам, потому что так было правильно. — Арс… — Я вполне серьезно, если тебя это волнует. Антон методично перебирал коричневые пряди, пытаясь предположить, а что делать дальше. Ему было понятно одно — он ни черта не знал о том, как вести себя в таких ситуациях. Командировка с этим человеком лишний раз напомнила парню, что на дистанции у него получалось лучше понимать людей. Спустя время Антон еще не раз возвращался к этой ситуации и много корил себя за то, что тогда пошел ва-банк. Но в ту секунду он был убежден, что поступал верно. Поэтому он аккуратно поднялся с кресла, встал прямо перед Арсением, потупившим взгляд, и медленно снял свою футболку. Никогда прежде молодой человек не видел такого ужаса в этих голубых глазах. Когда Антон незатейливо принялся развязывать шнурок на домашних штанах, Арсений нервно отвернулся. И все стало ясно. — Ну? И куда делся весь твой запал? Ему снова ничего не ответили. Все выходило глупо и по-дурацки. Антон не знал, почему поступил так, но он сел подле Арсения на пол, облокачиваясь голой спиной о кресло-кровать. Мужчину потряхивало, и это уже невозможно было не замечать. — Интересно, смогла бы объяснить твоя психология, почему один порою выбирает молчание, а другой — в его молчании добровольно вязнет? — признание получилось слишком неожиданным для обеих сторон. Арсений тоже спустился на пол, ловя чужой взгляд. Его руки коснулись — он принял это касание. — Любишь недоступное, любишь разгадывать загадки и отыгрывать знакомые паттерны с тем, с кем травмы комплементарны… — грустная ухмылка расползлась по лицу инспектора, — Одним словом, любишь делать что угодно, лишь бы избежать реальной близости. — Считаешь, дело только в этом? — Еще в том, что недоступные партнеры — это абонемент на эмоциональные качели. Они переглянулись, и Антон вдруг решился переплести пальцы рук. Ему и здесь не отказали. — А чувства? — Фикция. — Ты в это не веришь. — Ты этого не знаешь. Антон прекрасно знал, почему сидел здесь и почему падал в чужое молчание. Но еще он знал, что за понятием «комплементарность травм» всегда стояло что-то еще, что плохо вписывалась в уравнение. Поэтому он сел ближе и коснулся носом виска мужчины, убирая челку с его лба. А потом прочертил пальцем каждый контур: брови, глаза, щеки, губы, подбородок, чтобы в конечном счете встретить недоуменный взгляд. Арсений никогда не спрашивал: «можно ли тебя поцеловать?». Ему отвечали тем же. Поэтому когда Антон дотронулся до чужих губ и почувствовал, что Арсений прикрыл веки, все стало очевидно. В этом поцелуе появилась странная настойчивость — он кричал о простом: «не получится обмануть». Не получится обмануть, когда рука перетекает на оголенную грудь, а расстояние сокращается до миллиметров. — Знаю, Арс, — тот вжался носом в шею, — Знаю, потому что в тот момент, когда тебя целую, все загадки разгадываются сами по себе, — пальцы снова переплелись, — И поверь, я давно в курсе, почему избегаю реальной близости. Вопрос только в том, почему с тобой выходит иначе. — Наверное, каждому просто заготовлен свой клинический случай, — Арсений поднял глаза, и в них мелькнул огонек тепла среди тины отчаяния, — С ними всегда все иначе. Антон знал — Арсений не осилил бы откровенно проговорить то, что хотел. Но по его пронзительному взгляду все было понятно. И по робкому поцелую куда-то в щеку — тоже. Так выглядела безоговорочная капитуляция. Смотря на своего коллегу, Арсений признавал: «с тобой все иначе».