В овечьей одежде

      Ставшие привычными пасмурные раздумья, которые крутились по кругу, от одной много раз обдуманной мысли к другой, прервал посыльный от Хельведа — помощника Тиммела, дежурившего у главных ворот. Блестя глазами от любопытства, но больше никак не проявляя своих чувств, тот доложил, что дарийцы вызывают коменданта крепости на переговоры. Тиммел понимающе кивнул не столько посыльному, сколько собственным мыслям. Он предвидел это предложение, более того, ожидал его со дня на день.       Речь, конечно, пойдет о сдаче крепости. Но Ленед доверил ему Стлин Нат Альсар не для того, чтобы сдавать ее врагу, а чтобы оборонять. Если кто-то здесь что-то кому-то и сдаст, то уж точно не Тиммел!       Он привык принимать решения и без колебаний претворял их в жизнь, не спрашивая совета у подчиненных, но недавно сделал, кажется, первое и единственное исключение из своих правил. Уже четыре… нет, пять дней назад, пользуясь наступившей передышкой, обошел всех защитников замка. Спросил каждого, и тех, кто дежурил на стенах, и тех, кто вскоре должен был их сменить, и раненых, лежащих в безопасности донжона, слишком слабых, чтобы сражаться, но не настолько слабых, чтобы не услышать его вопрос. И каждый данный ответ звучал подтверждением его собственному решению. Ни один не колебался, отвергая мысль о добровольной сдаче Стлин Нат Альсар. Поэтому говорить с мятежниками было, в сущности, не о чем.       Тем не менее, поскольку тарни всегда испытывали пиетет перед силой и успешностью, а дарийцы — невозможно отрицать — продемонстрировали и то и другое, повода заранее отказаться от переговоров не было.       В честь предстоящего события он спустился в безличные, просторные комнаты, положенные ему по должности, куда не заглядывал уже несколько суток, потому что почти все время проводил на стенах крепости. Даже теперь здесь сохранялся привычный порядок, заведенный в прежние, благополучные времена. Пол был идеально выметен, в подсвечник на столе воткнуты новые свечи, рядом приготовлен запас. На камине, по моде прошлого или позапрошлого века обложенном овальными коричневыми камешками, похожими на речную гальку, красовался тазик, наполненный водой. На краю его лежало сложенное в четыре раза чистое полотенце.       Это все было кстати — Тиммел щедро плеснул себе в лицо пару горстей колодезной воды, успевшей согреться до комнатной температуры. Вытерся полотенцем, несколько раз прихлопнул мокрыми ладонями по запыленному мундиру, скорее символически, чем всерьез надеясь таким образом очистить его. И даже попытался причесаться. Удавалось это плохо — гребень то и дело застревал в слишком отросших и давно не мытых волосах. Тиммел дернул пару раз, шипя от боли, и отложил гребень в сторону, решив на этом считать приготовления к переговорам завершенными.       Миновав галерею, он спустился по лестнице во внутренний двор, пересек террасу второго уровня, обошел широкий внешний двор, когда-то шумный, звучащий смехом, разговорами, перестуком кузнечных молотков, лошадиным ржанием и лаем собак, а сейчас совершенно пустынный и вымерший. Из него поднялся на стену по вспомогательной лестнице — ограды у нее никакой не было, а ступеньки представляли собой ведущую вверх цепочку камней, выступающих из стены, один над другим. И наконец, пройдя по верху стены, защищенному крытой галереей, оказался на крытой площадке над центральными воротами. Тут уже находились, кроме Хельведа, еще один из офицеров и несколько караульных.       А снаружи ждали дарийские парламентеры. Стояли они прямо напротив ворот, так что Тиммел, оставаясь невидимым, смог рассмотреть их в одну из надвратных бойниц. Было их четверо. Один — молодой, бросалось в глаза тревожное выражение его лица, второй — еще младше, почти подросток. И еще двое — крепкие мужчины средних лет. Ясно, что один из двоих последних уполномочен говорить. Но как их разберешь, кто именно? Одеты-то мятежники кто во что горазд, ни дать ни взять разбойники с большой дороги. Зато подросток с важным видом сжимал в руках древко настоящего знамени, держа его наотвес, так, чтобы лучше было видно.       «И где только раздобыли? Неужели привезли с собой?» — удивился Тиммел, внимательно изучая знамя — пожалуй, внимательнее, чем самих парламетеров. И не зря — оно представляло собой не просто тряпку на палке, как можно было ожидать. Нет, это было настоящее произведение ткацкого искусства: на ровном желтом фоне красовался сияющий алым силуэт огненного коня. Наличие знамени и то, как держалась эта четверка, демонстрировали их серьезный и торжественный настрой.       Кажется, они заранее уверены в успехе своей миссии. Тиммел скептически поморщился, но все же вышел на внешнюю стену, туда, где крыши не было, а там подтянулся на руках и, перебросив ногу, оказался сидящим верхом на бруствере. Теперь и дарийцы увидели его: переговоры можно было считать открытыми.       Некоторое время парламентеры молча меряли его недоверчивыми и подозрительными взглядами. Очевидно, не могли понять, не дурачат ли их.       Тиммел прекрасно понимал природу их затруднений. Он знал, что выглядит даже моложе своего истинного возраста, и не раз использовал это в своих целях. Один за другим люди, с которыми он имел дело, покупались на безобидную, юношескую внешность, по-детски невинный взгляд из-под трогательно спадающей на лоб светлой челки. Медлили нанести решительный удар, недооценивали опасность, пока не становилось слишком поздно… Зато из тех, кто хорошо знал Тиммела, никто не заподозрил бы его в безобидности или простодушии.       — Я — комендант этой крепости, — громко заявил он вслух. И уточнил, во избежание недоразумений: — Меня называют Ниэн. Чего вы хотите?       Но парламентеры все еще колебались. Не только внешний облик Тиммела, но и то, что он расселся на стене в небрежной позе, глядя на них сверху вниз, — все это казалось неуместным. И уж никак не соответствовало серьезности ситуации. Двое старших переглянулись, сблизили головы, чтобы обменяться мнениями, и Тиммелу даже показалось, что они сейчас оставят свою затею и вернутся к тем, кто их послал. Но в итоге победило желание во что бы то ни стало довести задуманное до конца.       Вперед решительно выступил один из двоих, высокий, худощавый, слегка сутулый мужчина с вытянутым строгим лицом, неуловимо похожий на школьного учителя, внезапно решившего бросить мирную жизнь и отправиться на войну. Голос у него оказался хорошо поставленным, выговор четким.       — Я буду говорить от имени всех нас, — начал он.       — Всех? А кто у вас главный?       Когда парламентер заявил, что одного главного у них нет, что командиры принимают решения вместе, Тиммел презрительно усмехнулся. Так не бывает. Даже если они делают вид, что это не так, главный, конечно, есть, не может его не быть…       Из последовавшей за этим длинной речи Тиммел, пропуская мимо ушей большую часть, выхватывал отдельные фразы: «Избежать кровопролития… Бесполезное сопротивление… »       Он почувствовал укол нетерпения: хотелось, чтобы парламентер быстрее переходил к делу. Знаменосец тоже, кажется, устал стоять неподвижно и украдкой вытер нос рукавом. «Еще бы знаменем утерся», — мысленно съехидничал Тиммел.       Наконец в речи обозначилось существенное — защитникам Стлин Нат Альсар предлагалось сдаваться, причем безо всяких условий. Не то, чтобы в свете принятого заранее решения это имело принципиальное значение, но, услышав настолько категоричную формулировку, Тиммел невольно покачал головой: «многократно превосходящие силы… потери будут напрасны… Ни малейшего шанса… Безоговорочная капитуляция…»       Нет, он, конечно, и сам прекрасно понимал, что крепость обречена. И дарийцы понимали, что он это понимает. Потому и пытались, как могли, избежать напрасных жертв на их стороне. Пребывая в уверенности, что Тиммел и другие защитники крепости рассуждают примерно так же. Напрасно! Определенная логика в этой речи была: расчетливая, основательная крестьянская логика. Но это была не логика Тиммела. Погибнуть в бою? Что бы там ни думали себе мятежники, это тоже своего рода победа.       Хотя куда им такое понять? Они — деревенский и городской сброд — и сами толком не знают, за что сражаются. А вот Тиммел и его соратники — за недоступные им ценности: честь, славу и бессмертие своего имени и имени крепости. Пускай не надеются, что Стлин Нат Альсар сама собой упадет им в руки, достанется им бесплатно. Они еще кровавыми слезами обольются при воспоминании об уплаченной за нее цене.       Наконец парламентер умолк. Пришла очередь Тиммела. Самое время дать какой-нибудь хлесткий и эффектный ответ, из тех, что входят в легенды. Он заколебался было, мысленно подбирая подходящие слова, но в итоге врожденное презрение к патетике победило:       — Нет, — по тону Тиммела можно было подумать, что он отказывается не от капитуляции, а от некой мелкой и неинтересной услуги, не стоящей его внимания.       — Что «нет»? — переспросил парламентер после недоуменной паузы.       — Что тут непонятного? Мой ответ — нет, — на этот раз в голосе Тиммела все же звякнуло нетерпение. — Переговоры окончены!       И прежде чем дарийцы успели переварить услышанное, он развернулся и спрыгнул назад, под укрытие бруствера.       Подчиненные, которые с площадки над воротами прислушивались к происходящему, отреагировали на столь внезапное окончание переговоров невеселыми попытками пошутить. Хельвед отвернулся от бойницы, через которую все это время наблюдал за происходящим:       — Ты страшно разочаровал этих четверых… бродячих артистов под нашими стенами.       — Этот, что выступал больше всех, он даже в лице изменился, приятно посмотреть! — поддержали остальные.       — Точно! Они приготовили реквизит и отрепетировали представление. А все оказалось напрасно — не будет им ни монеток, ни аплодисментов!       — Конечно, не будет. Ибо не заслужили: представление оказалось не увлекательным и нисколько не смешным.       — Нет, объясните мне, мятежники действительно думали, что мы вот так просто сдадимся?! За кого они нас принимают?!       Тиммел молча, без улыбки слушал эти комментарии. На самом деле он не ставил себе целью оскорбить парламентеров. Ну… почти не ставил. Просто ему внезапно надоела пустая болтовня.       Переговоры окончились ничем, но определенную пользу все же принесли: мятежники не торопились возобновлять атаки. Что-то затевали, а что — скоро будет видно. Прагматичный Тиммел распорядился воспользоваться передышкой для отдыха. Поесть, напиться...       Чего-чего, а воды у них, к счастью, было в избытке. В Стлин Нат Альсар имелось целых четыре колодца. С едой дело обстояло несколько хуже, но сегодня Тиммел, предполагая, что экономить больше не имеет смысла, распорядился раздать все лучшее из оставшегося.       В этот чудесный летний день на стены вылезли все защитники крепости, не только те, чья вахта как раз была. Даже раненых вынесли наружу, полежать на солнце, провести ладонью по серому камню — с крепостью ведь тоже следовало попрощаться. Стлин Нат Альсар этого заслуживала, она ведь и сама была частью гарнизона и важным звеном обороны.       Раздав инструкции подчиненным, закончив очередной контрольный обход по периметру крепости и убедившись, что снаружи все остается спокойно, а внутри все, кроме караульных, дремлют, негромко болтают между собой или грезят наяву, Тиммел задумался и о собственном отдыхе. Раз уж все так совпало, что как раз сейчас никому от него ничего не было нужно.       Можно, конечно, просто поспать, но тратить так бездарно оставшееся время не хотелось. Ноги сами принесли его на вторую крепостную стену, отделявшую нижние дворы крепости от верхнего, внутреннего. Было тут одно местечко, которое по неизвестным причинам Тиммелу особенно нравилось. Ничего особенного, просто стена круто поворачивала, следуя форме скального основания и образуя закуток, под которым размещался сад лекарственных трав. В самой дальней части этой петли пряталась непонятная не то ступенька, не то выемка, которая вполне могла служить скамейкой.       Добравшись до нее, Тиммел опустился на шершавый каменный выступ, откинул голову назад и замер, чтобы лучше прочувствовать тишину, которую не нарушали, а подчеркивали жужжание насекомых и писк ласточек, гнездившихся под козырьками крепостных крыш. Никто не дежурил на этом участке, никто не проходил мимо… Могло даже показаться, что во всей крепости никого, кроме него, больше не осталось.       Лучи солнца, падающие из-за края стены, грели затылок, зато прислоненная к стене спина ощущала приятную прохладу камня, его массивность и надежность. Можно было представить себе, что они со Стлин Нат Альсар действительно остались наедине.       Вот бы сесть и сидеть вот так бесконечно долго, растворившись в тишине, нарушаемой гудением пчел и шмелей. Слиться с камнем, сделаться частью крепости, целиком обратиться в зрение и обоняние, и еще немного в слух. Ни о чем особенном не думать, только медленно — вдох-выдох — цедить теплый летний воздух, переводя ленивый взгляд от залитых солнцем участков каменной кладки на затененные и назад. Замечать все мелочи, смотреть, как меняет форму рисунок теней и освещенных пятен по мере того, как солнце плывет по небу. Подробно и неторопливо скользить глазами вдоль каждой трещинки, рассмотреть каждую неповторимую травинку, нашедшую приют во шве между камнями, наблюдать за верткими ящерицами с их резными головками и длинными хвостами, метущими по камню. Одна едва не пробежала прямо по лежащей на бруствере ладони Тиммела, обманутая ее неподвижностью. Как будто он и впрямь начал срастаться со стеной.       Сам крепостной сад с места, где он сидел, виден не был, скрытый краем стены, но его присутствие ощущалось по многим признакам. Это его воспевали жужжанием летучие насекомые, пчелы и шмели, в него торопились на охоту юркие ящерицы, оттуда, подхваченный порывом ветра, долетал смешанный аромат зелени, цветов и лекарственных трав. Из него выплетались отдельные запахи и властно заявляли о себе — то густой аромат лаванды — запах свежего белья и мыла, то одуряюще-сладкий дух садовой земляники. Никто уже давно не занимался садом, вот она и распустила повсюду свои гибкие побеги, перемахнула каменные бортики, в которых ей назначено было оставаться, и дерзко вывешивала над дорожками красные капельки ягод. Урожайное выдалось лето, да только кому их теперь собирать?       Не только земляника разрослась без присмотра. Зверобой тоже вымахал в ширину и вышину. Пижма, борясь за место с соседним цикорием, пронзала своими стеблями наивную голубизну его венчиков и раскрывалась над ними своими дразняще-желтыми соцветиями. Никому уже не нужные розы, отцветая, осыпали дорожки разноцветными вялыми лепестками. Рыбный садок в центре сада плотно зарос кувшинками. И пускай, рыб там давно уже не было.       Скоро и другого ничего не будет, только разруха, огонь и смерть. Но пока... Пока оно еще тянулось, время отпущенной Стлин Нат Альсару передышки, сладкое и тягучее, как мед, зачепнутый деревянной палочкой. И день длился, как целое лето.       Тиммел рассеянно провел рукой по шершавой стене. Взгляд упал на щель между камнями, в которой зеленела трава в нанесенной ветром земле и даже пророс и умудрился выпустить два округлых листика чахлый подорожник. Вид этой скромной растительности навел Тиммела на новую мысль: для начала он запустил пальцы в щель, доставая землю, оплетенную прозрачными нитями корней, так, чтобы по возможности не нарушать сложное плетение. После поковырял, поскреб ногтями раствор, дополнительно расширяя и углубляя получившуюся канавку.       Отодвинув рукав, расстегнул траурный браслет, который носил на левом запястье, и позволил серебряной змейке соскользнуть себе в ладонь. Браслет был особенный — слишком многих близких нужно было поминать. Носить по каждому отдельный траур, как это обычно делали, не было возможности, поэтому Тиммел велел ювелиру выбить на каждом звене несколько имен. Тогда, в начале зимы, несколько звеньев оставались пустыми. Позже Тиммел кончиком кинжала выцарапал на них новые имена…       Сейчас он безучастно перебирал звено за звеном. Нужно было бы подумать о каждом из тех, кто был ему дорог, но никак не получалось сосредоточиться. В итоге он просто пробормотал вслух одно имя за другим, даже если в душе ничего не отзывалось. Закончил это перечисление традиционным «помню о вас» и вложил браслет в уготованный для него продольный тайник. А сверху опять запечатал кусочками земли с проросшей травой и подорожником.       Не пройдет и пары дней, как потревоженные им травинки снова сплетутся корнями, и никто не заметит, что этот зазор в стене чем-то отличается от тысяч соседних. Стлин Нат Альсар сохранит в себе эту маленькую тайну, как и множество других. Пускай лучше браслет вечно врастает в каменное тело крепости, чем мародер снимет его с остывшего тела коменданта Стлин Нат Альсар и будет хвастаться этим, как подвигом, а после пропьет в какой-нибудь таверне.       Покончив с этим небольшим, но тоже по-своему важным делом, Тиммел развернулся, оперся локтем о стену и оказался сидящим вполоборота к замку. Потянулся, ощущая, как поднявшийся вдруг ветер перебирает волосы на затылке, с сомнением покосился на небо. С утра оно было безупречно синим, но теперь ветер, приятно свежий, нагнал на него пару пуховых легких облачков. Как бы к вечеру не собрался дождик…