В овечьей одежде

      Внезапно ветер донес запах костра от дарийского лагеря. Мирный как будто бы запах — должно быть, осаждающие просто готовили себе обед. Но Тиммел сердито и решительно отвернулся, не желая ни видеть, ни знать, что творится снаружи.       Он вообще не хотел признавать изменившийся, безнадежно исказившийся мир за пределами Стлин Нат Альсар. Пускай говорят, что времена изменились, для него все осталось прежним. Пускай дни легендарной твердыни подходят к концу. Для него она никогда не падет… потому что не падет, пока он жив, а там уж все равно. Его личная история закончится здесь, и пускай, а семейную продолжат сестры, рожая родителям внуков. Дети их будут расти примерно там же и так же, как и Тиммел рос первые двенадцать лет своей жизни.       Ко времени его рождения отец как раз вышел в отставку по выслуге лет. Семейство, покинув Пандари, вернулось в дом предков, принадлежавший отцу, а до того деду...       Научившись уверенно ходить, Тиммел начал самостоятельно, как это водится у тарнийских детей, исследовать окружающий мир. Сначала ближайшие окрестности одноэтажного, но протяженного дома, затем конюшню, как же без этого, после — плодовый сад с одной стороны дома и огород с другой. Потом эти экспедиции распространились на ближние пруды, луга, поросшие буйным разноцветьем. И наконец, когда он научился уверенно держаться в седле, пришел черед далеких окрестностей — заливных лугов, рощ и лесов, невозделанных полей, о которых, в отличие от сада, уже несколько поколений семьи не считали нужным заботиться.       Но в самые первые годы, когда он был еще очень мал, разведывательным экспедициям сильно мешали старшие сестры. Тальрис и Ньелис, бесчестно пользуясь превосходством возраста и роста, нередко ловили Тиммела, утаскивали на руках, как живую куклу, и вдвоем или вместе с подружками подолгу играли им в дочки-матери. Сажали на высокий пень, чтобы братец не улизнул, причем никого не интересовало, нравится это ему или нет.       Со своими нестриженными золотистыми локонами и большими серыми глазами и впрямь, должно быть, похожий на куколку, он сердито дул губы и порывался сбежать, но пень был слишком высок, слишком короткие ножки болтались в воздухе и не могли нащупать опоры, а прыгать… этого Тиммел тогда еще не умел.       Сестры «кормили» его, наперебой пихая в рот нарванные неподалеку кислицу и одуванчики. Он неохотно жевал кислицу, а от одуванчиков возмущенно плевался. Рот надолго заполняла невозможная горечь, но Тиммел не плакал. Не плакал, даже когда девчонки увлеклись собиранием цветов, да так и забыли про него. Не плакал и после, когда ерзал на своем пне, ерзал и все же доерзался — сорвался вниз, крепко ударившись о выступающий, твердый как камень корень. Кровь из расшибленного носа обильно залила рубашку, единственную его одежду, смешалась с прежними бурыми и зелеными травяными пятнами. Алые кляксы заляпали голые ноги.       Подбежавшие сестры при виде него рыдали навзрыд. Тиммел хлюпал кровавым носом, снисходительно разглядывая обеих. Он тогда впервые ощутил себя сильнее...       Никто из них троих не счел нужным беспокоить взрослых упоминанием о столь незначительном происшествии. Старшая сестра, Тальрис, застирала окровавленную рубашку в ручье, и алые пятна потускнели, сделавшись незаметными на фоне прочих. А Ньелис помогла Тиммелу умыть лицо, не свалившись при этом в ручей.       Шли годы, и настало для него время учиться. Отец мог бы без труда оплатить частные уроки, но зачем лишние траты? Он был… не то чтобы скуповат, скорее расчетлив. Если уж имеется бесплатная народная школа, отчего не послать детей туда? Да и не принято было у них в Рйиннельде слишком уж выделяться, подчеркивать свое богатство, обосабливаясь от соседей.       Еще когда на Тиммела учение не распространялось, он любил сунуть нос в школьные дощечки сестер, на которых обе писали буквы и цифры. А если уж случалось добраться до оставленного без присмотра грифеля, он тут же, подражая старшим, принимался выводить похожие, как ему казалось, загогулины. Кончались эти упражнения, в основном, возмущением обеих девочек и веселыми догонялками. Побегать Тиммел всегда был рад. Это он умел и любил, сестрам удавалось поймать его, только объединившись, и то когда у него слабели ноги от безудержного смеха. В таких случаях Тальрис могла в сердцах съездить исчерканной грифельной доской по загривку, а более добродушная Ньелис только хохотала над ним и вместе с ним.       В школу Тиммел отправился охотно, желая во всем сравняться с сестрами, и первые пару лет проскочил, сам не заметив, как. А позже звезд с неба не хватал, но все же учеба давалась ему легко.       Шесть дней в декаду один из работников отца с утра запрягал спокойного гнедого мерина восточных кровей и после завтрака отвозил детей в школу, а потом отправлялся в лавку или на рынок по поручениям матери. Так что назад дети возвращались пешком, сокращая себе путь через рощи и холмы.       Когда Тиммелу пошел тринадцатый год, отцу представилась возможность занять новый, теперь уже административный пост в колониях. Домашняя идиллия ему к тому времени успела прискучить, и, отец, хотя не имел в том финансовой необходимости, с радостью принял предложение сделаться помощником дальского коменданта.       Предстояло длительное путешествие, первое в жизни Тиммела. Отец принял решение отправиться в Ласмар кратчайшим путем, по Рирайми-Тарнис — круто закрученным горным дорогам, проложенным еще во времена королей. Их сопровождали еще несколько рйиннельдских путешественников, кто так же по делам или по службе, кто навестить родичей. Путешествовать в компании было веселее, выгоднее, а учитывая сложный ландшафт — и безопаснее. Целый день приходилось ехать то вверх, то вниз, то опять вверх. Седла даже крепились специальными подпругами, чтобы не съезжали с лошадиных спин. Извилистые отрезки пути сменяли прямые наклонные тропы, состоящие из множества террас с каменными бортиками, переходивших одна в другую, или перекинутые через пропасти мосты. На особенно крутых или узких участках нужно было сдерживать и успокаивать лошадей. Их, привычных к лесам и равнинам, пугал здешний рельеф...       Тиммел надеялся хоть раз увидеть настоящий камнепад, из тех, которые обсуждали путешественники в дороге, но не повезло, камнепада не случилось. А бросать камешки, чтобы спровоцировать небольшой рукотворный, отец ему, к сожалению, категорически запретил.       На ночевки останавливались в разбросанных вдоль всего маршрута гостевых домиках, скорее даже хижинах. Приземистые, толстостенные, с нависшей над входом крышей и маленькими окошечками, они были построены так, чтобы при необходимости выдержать тяжесть обрушивающихся сверху снежных масс. Горы казались совершенно безлюдными, но все же смотрители регулярно навещали хижины, заботясь об удобствах странствующих по Рирайми-Тарнис.       На столбе, вкопанном возле хижины, крепился железный ящик, куда полагалось забросить несколько монет в качестве платы. Не за ночлег — он считался бесплатным — а за то, что воспользовались сеном для лошадей, дровами и прочими припасами. После краткого отдыха, несмотря на усталость, снова выступали в путь. Следовало торопиться, чтобы успеть до наступления зимы, когда горные пути сделаются, считай, непроходимыми.       Наконец путешественники спустились с гор и оказались в Ласмуре, который удивил тянущимися вдоль дороги печальными, темными лесами, заметно тронутыми печатью увядания. Здесь явственно чувствовалась осень. Опавшие, потемневшие от времени и дождя листья устилали дорогу, в лицо задувал холодный, влажный ветер. А ведь всего декаду назад, когда покидали родной край, стояли по-летнему теплые деньки, а деревья только кое-где были слегка тронуты желтизной. Загадка какая-то, ведь должно было быть наоборот: Ласмур лежал южнее Рйиннельда.       Но все предыдущие дорожные впечатления почти совершенно вытеснил Анлир-Элн-Альсар, чей резной силуэт четко выделялся на фоне гор Ниссетарим. В центр города нельзя было проехать на лошади, верховых животных полагалось оставлять в конюшне на окраине. Тиммел быстро догадался, почему. Тротуары казались настолько чистыми, что хотелось снять обувь, прежде чем осмелиться ступить на них. На гладких камнях не было видно ни пылинки, ни листика. Да и откуда им взяться? Деревьев и травы в этом городе вообще не было. Куда ни пойди, повсюду на фоне лесистых гор высились дома из серого кирпича или дикого камня, увенчанные затейливыми крышами, украшенные мезонинами или декоративными башенками. От тротуаров их отделяли решетки, завитые в чудесные узоры. Тиммел то и дело отставал от родителей, потому что задерживался потрогать выкованный и в то же время будто живой цветок чертополоха, розу, львиную голову или подставить ладонь под струю, бьющую из фонтанчика для питьевой воды, какие виднелись на каждом пересечении улиц. Он не пропускал ни одного: то глотнет воды, то ополоснет руки. А еще быстро смекнул, что если приложить палец к отверстию, из которого била вода, можно менять направление струи и усиливать ее напор, поливая все вокруг. Впрочем, это развлечение отец не одобрил...       На площадях красовались большие и нарядные фонтаны. Вода, журча, переливалась через край одной каменной чаши в другую, изгибалась изящным крылом водопада над искусственными гротами. Из грозно раззявленных пастей скульптурных морских коров, дельфинов или гигантских рыб с фигурными плавниками били в небо зеленоватые струи. В высшей точке они превращались в сияющее на солнце облако брызг. От него рассыпались веером крупные капли, похожие на драгоценные камни, на мгновение застывали в воздухе и только потом падали вниз.       В Анлире путешественники немного задержались, чтобы отдохнуть после первого этапа пути и приобрести кое-какие необходимые в дороге товары. И еще потому, что отцу хотелось пообщаться со старым другом и сослуживцем, в доме которого решено было остановиться. Тот — типичный ласмурец — казался заметно ниже и щуплее отца Тиммела, прямые черные волосы обильно тронуты сединой, на лбу морщинки, в темно-серых глазах — задумчивое, меланхоличное выражение. В отличие от отца, он и слышать не хотел о возвращении на службу.       — Ни за какие сокровища я не позволил бы еще раз заманить себя в Альсар, — говорил он за ужином, и в его негромком голосе звучала глубокая убежденность. — И на твоем месте оставался бы дома. Неужели за годы, проведенные там, ты не устал от вечного выматывающего противостояния и не жаждешь мира и покоя? Чего тебе не хватает? Что ты надеешься найти на той стороне, чего у тебя нет? Впрочем, я догадываюсь... Но все же будь там осторожен, не поворачивайся лишний раз спиной ни к кому из тамошних жителей, даже самому лояльному и благонадежному. Не все замечают это, но я вижу, что времена изменились и дарийцы изменились вместе с ними. Иногда мне кажется... кажется, что под покровом привычной жизни копится и зреет большая беда. Не просто мелкие беспорядки, но настоящая буря, грозная и разрушительная.       Да, Тиммел еще в юности впервые услышал эту мысль, позже многократно повторенную. Ему, конечно, и в голову не пришло бы вмешаться во взрослый разговор, но серьезность тона и глубокая убежденность говорившего заставили насторожиться и на время оторваться от еды. Тем более, про ласмурцев говорили, что те обладают особым даром проницательности — неким чутьем, которое позволяет предвидеть грядущие события. Однако одного быстрого взгляда на отца хватило, чтобы заметить, что тот нисколько не обеспокоен словами старого друга. Так стоило ли Тиммелу к ним прислушиваться?       Он и не прислушивался. Куда интереснее сбегать в игрушечный магазин, который приметил еще в день приезда в город и тогда же запомнил дорогу к нему.       На самом деле Тиммел в свои двенадцать был уже слишком взрослым для игрушек, и все же его тянуло туда, и он не мог противостоять этому притяжению. Царящие внутри запахи кожи, резины, дерева, воска и свежей краски смешивались в неповторимый, завлекательный аромат, который запомнился навсегда. Невысокий и хрупкий продавец со слегка выпуклыми глазами и длинными, удивительно ловкими пальцами охотно демонстрировал забегавшим внутрь детям надеваемые на руки куклы и куклы-марионетки на веревочках, заводных механических зверюшек, деревянные замки, раскрашенные под камень, кораблики с крошечными парусами и канатами, все совсем как настоящее, и наборы непохожих друг на друга фарфоровых домиков, из которых можно было составить целые города. А на полках за его спиной паслись табуны лошадок с гривами из настоящего конского волоса и настоящими кожаными седлами, громоздились резиновые мячи, сверкали стеклянные шарики разнообразных расцветок, красовались искусно расписанные музыкальные шкатулки. Глупо улыбались длинноволосые куклы-дамы в нарядных платьицах. Ну, это-то для девчонок… Но вот остальное!       Тиммел искренне подозревал, что когда на город опускается вечер и улицы затихают, а магазины закрываются ставнями, продавец запирается изнутри и всю ночь сам с собой играет в непроданные игрушки.       Впрочем, и помимо игрушечного магазина в городе нашлось немало интересного. Друг отца объяснил Тиммелу, что выше уровня города лежит огромный искусственный резервуар, куда собирается вода, текущая с гор. Оттуда вниз ведет целая система керамических труб, которая, достигнув Анлир-Элн-Альсар, разветвляется на множество рукавов. Вода поступает в них под давлением и используется для нужд города. Прежде всего для обеспечения домов питьевой водой. Ну и для фонтанов, конечно, струи которых бьют вверх сами собой. Для регулирования их высоты используются специальные клапаны и задвижки, а излишки воды сливаются в бурливый Рихьельд. Куда ни пойдешь, обязательно выйдешь к нему.       Сжатый каменными бортами и берущий начало в тех же горах, Рихьельд был совсем не похож на привычные Тиммелу равнинные реки. Вел себя непредсказуемо: порой совсем исчезал из виду, но вскоре опять вырывался на поверхность, змеился между домами, закладывал резкие повороты. Вода, прозрачная, как зеленый хрусталь, бурлила и закручивалась в водоворотах, по неспокойной поверхности бежали пенистые гребни. В шум потока вплетались ритмичные хлопки и поскрипывание поставленных на его пути мельниц. Подойдя поближе, можно было наблюдать, как вода зачерпывается и стекает с влажных лопастей...       Тиммел вознамерился было пересчитать все мосты и мостики, в большом количестве перекинутые через Рихьельд, некоторые совсем крошечные и до смешного узкие, но за время пребывания в городе так и не успел, потому что все время находил новые. А в иных местах и мостик был не нужен: поток так сильно сужался, стиснутый каменными бортами, что Тиммел мог бы перепрыгнуть с одного на другой. Мог и, конечно, испытал себя, улучив момент, когда поблизости не оказалось взрослых. Туда, и назад, и снова туда... В момент прыжка сердце сладко екало, а река, казалось, принималась бурлить особенно возмущенно.       Еще Тиммелу запомнились уличные часы. В первую очередь, конечно, водяные, удивительно хитроумно и разнообразно устроенные. Можно было долго следить за тем, как в больших прозрачных емкостях из толстого стекла поднимались или опускались цветные поплавки, указывая время суток. Другие часы вращались за счет кручения маленького водяного колеса и были соединены с колокольчиками, которые несколько раз в день вызванивали старинные мелодии. Третьи представляли собой каскад блестящих медных сосудов разного размера, которые по очереди наполнялись текущей сверху водой и сами собой переворачивались, опустошаясь в расположенные ниже, отмеряя пройденное время.       Тиммел охотно остался бы в этих краях подольше. Вглянул бы на резервуар, питающий городские фонтаны, съездил на легендарный, известный каждому тарни из уроков истории перевал в горах Ниссетарим, где сотни лет не снимали символический караул перед заваленным входом в лабиринт подгорных пещер. Внутри в древние времена заперли чудовищ, которых не принято поминать по имени.       Вот бы отвалить тяжелые камни и проникнуть туда! При мысли о том, что, может быть, учитель ошибся — ну в самом деле, откуда ему знать, если никто туда так и не заглядывал? А что, если древние чудовища вымерли не полностью, и их жуткие потомки еще бродят в лабиринте, в полнейшей темноте? — Тиммел приходил в радостное волнение, настолько сильное, что приходилось немного побегать или хотя бы попрыгать на месте, чтобы успокоиться.       Много было в округе еще замечательного, чего ему не удалось посмотреть тогда, мальчишкой, и больше уже не удастся...       А тогда пришла пора продолжить путешествие. Пандари, чужой, незнакомый мир, подействовал на все органы чувств сразу. Подействовал как хороший удар по голове.       Мало того, что после перехода Тиммелу и так было муторно и не по себе… Мало того, что из осени они внезапно попали в самый конец зимы…       Все эти незнакомые запахи, непривычные звуки, виды и формы, обрушившиеся со всех сторон, совершенно ошеломили. Сознание просто не успевало угнаться за ними. Солнечный свет больно резал глаза. Цвета в нем казались неправильными, какими-то ненастоящими. Дышалось и то через силу: воздух имел странный привкус, раздражающий горло.