В овечьей одежде

      Со временем Тиммел, конечно, приспособился и привык, но первые несколько дней чувствовал себя больным, оглушенным и потерявшим врожденную способность ориентироваться в пространстве. Он мерно покачивался на спине лошади, не прислушивался к разговорам спутников, не глядел по сторонам, утратив присущее ему жадное любопытство, погрузившись в собственные переживания и не слишком приятные ощущения.       Нет, Пандари ему категорически не понравился. И даже поделиться этим заключением было не с кем: родители взяли с собой только его. Сестры предпочли не покидать родные места: Тальрис только что вышла замуж за сына одного из соседей, и ей было не до путешествий. А Ньелис упросила мать, чтобы та позволила ей остаться жить со своей кузиной.       Да и правильно, в общем-то. Зачем беззаботной, домашней девушке на пороге шестнадцатилетия подвергаться тяготам дороги? Да и что ей делать в колониях, особенно в не всегда мирном Дале?       Дальская цитадель — конечная цель путешествия — и Тиммелу показалась мрачной и неуютной. А самое противное — он, внезапно лишенный привычного простора, чувствовал себя запертым за ее стенами, как в тюрьме. Покидать ее просто так было нельзя, приходилось спрашивать разрешения для каждой поездки верхом, и даже получив такое разрешение, все равно подчиняться многочисленным правилам, сводившим с ума ребенка, выросшего в почти абсолютной свободе. Между тем живущие здесь дети находили их совершенно естественными и охотно проводили большую часть времени под укрытием стен цитадели.       Встретили они Тиммела отчужденно. Возможно, потому, что, в отличие от него, едва ли не с рождения росли на Пандари, легко переходили в разговоре на местный язык, да и вообще прекрасно разбирались во всех особенностях местной жизни. Или же потому, что его светлые волосы разительно контрастировали с их темно-каштановыми и черными. Сразу заметно было, что родители этих детей происходили из Пяти Земель. И не удивительно, ведь именно Пять земель традиционно обеспечивали Тарнилл чиновниками и офицерами. Уроженцев Рйиннельда в армии было тоже много, но они обычно служили в нижних чинах.       Как бы там ни было, меж детьми цитадели Тиммел чувствовал себя вдвойне чужим и исступленно тосковал по сестрам. Часть своих мыслей и впечатлений он изливал в письмах к ним, которые писал в те времена так часто, как никогда. Но вслух не высказывался, особенно в присутствии родителей: отец мог расценить это как жалобы.       — Тебе тоже необходимо выучить дарийский язык. Это важно для твоего будущего. Но не от других тарни и не из книг, иначе он так и останется слишком гладким, ненастоящим, — сказал он Тиммелу, — лучше будет, если ты усвоишь его от одного из местных жителей, со всеми тонкостями, поговорками и особенностями произношения.       С этой целью к мальчику приставили старого дарийца по имени Иснар. Этот Иснар нередко забредал в цитадель, чтобы продать подстреленных им уток или косулю, а на вырученные деньги прикупить порох и заряды. В случае успеха отец Тиммела пообещал ему соблазнительную награду — любое ружье по его выбору, даже самое дорогое.       Воодушевленный такой перспективой, Иснар рьяно взялся за дело. Охота была страстью и основным занятием старика. Помимо городского дома, неуютного и довольно запущенного, у него имелась охотничья хижина в лежащей недалеко от Даля деревне. А старенькое ружье, верный спутник бессчетных охот, которому шел уже, наверное, пятый десяток, как раз настоятельно требовало замены.       Каждый день с утра высокая фигура старика в просторной, удобной и сильно потрепанной одежде маячила во дворе Цитадели. Дождавшись, пока Тиммел спустится во двор, Иснар принимался за дело. Он называл все подряд предметы вокруг себя, для надежности показывая на них узловатым пальцем. Однако обучение продвигалось не так успешно, как он рассчитывал. Нет, ученик не саботировал его уроки открыто, не порывался сбежать, наоборот, держался рядом, спокойно, внимательно и тихо слушал все, что говорил Иснар… Даже слишком тихо, потому что на все просьбы повторить то или иное слово упорно отмалчивался.       День шел за днем, не принося ничего нового. Иногда старик заглядывал в конюшню цитадели, пожаловаться дарийскому конюху: «Непросто с ним. Ох как непросто! Так-то он слушает меня, и на вид светленький такой, безобидный, кроткий чисто ягненок. Но при этом упрям, как целый баран. Молчит и молчит, даже самого простого словечка от него не дождешься, «да» или «нет». Заклинаю его: «ну повторяй же за мной», а он даже ухом не ведет. Стоит себе и укоризненно так пялится на меня своими серыми глазищами. Сколько уже мучаюсь, а толку нет как нет, как будто и в самом деле взялся обучать барана. Остальные-то итаркские ребятишки вовсю трещат по-нашему, даже малыши, а из этого слова не вытащишь. И что прикажешь с ним делать?       Если ему, к примеру, подзатыльник дать, небось сразу побежит и нажалуется отцу. А папаша у него… тоже не простой. Вроде говорит негромко и только по делу, а так, знаешь, слова произносит, как гвозди в голову вбивает. Или вообще зыркнет молча, и делается так не по себе, будто зимой в лесу волка встретил, а сам без ружья или хотя бы плохонького ножа.»       Конюх сочувственно кивал головой, вздыхал, как человек, умудренный таким же горьким опытом: «И чего ты хотел? Итарки, они ж все такие. Они не простые, и никогда с ними не просто.»       То ли в поисках нового подхода к обучению, то ли опасаясь наскучить своему ученику, Иснар принялся живописать свои охотничьи приключения. Почему бы и нет, тем более, ученик одинаково внимательно и молчаливо выслушивал рассуждения старика о тонкостях охоты на уток, о свойствах разных видов дроби, и красочные описания того, как ловко Прутик, охотничий пес Иснара, может учуять затаившихся на болоте уток даже в густых зарослях камыша, и рассказ о чудом пережитой встрече с медвежонком и его разгневанной матерью. Старик с особым воодушевлением расписывал последнее приключение, живо и в лицах изображая страх, ярость и удивление каждого его участника…       Когда отец Тиммела по прошествии некоторого времени решил поинтересоваться успехами сына, старый охотник ужасно смутился, отвел глаза и забормотал что-то невнятное. Ему совсем не хотелось признавать свой провал и распрощаться с мечтой о новом ружье, но и похвастаться было нечем…       Впрочем, помощник коменданта, к заметному облегчению Иснара, ничем не проявил разочарования, да и вообще не выразил особых эмоций. Рассеянно выслушав оправдания и обещания старика, объявил, что уезжает дней на десять по делам, ласково потрепал отпрыска по пушистой макушке, похожей на желтый цветок одуванчика — как будто и не понял, что тот еще не произнес по-дарийски ни единого словечка — и разрешил Иснару брать мальчишку с собой за пределы цитадели. Это разрешение было весьма кстати — старик успел соскучиться по охоте. А теперь ничто не мешало совместить охоту и обучение.       Так Тиммел оказался в доме старика, а позже в его любимом убежище, загородной охотничьей хижине. Она была куда меньше, чем узкий, но высокий городской дом Иснара, плотно зажатый между двумя более респектабельными соседями. Меньше, но гораздо уютнее. Да и порядка в ней было больше. Мебель почти отсутствовала, да и зачем она одинокому старику — сидеть можно на лежанке или на полу, а придет время ужина — миску держать прямо на коленях. Зато повсюду на обшитых кривыми досками стенах, аккуратно развешанные, красовались ловушки для различных животных, свистульки — подманивать птиц, чучела филина и совы, желтовато-белый старинный рог для пороха, весь покрытый узорной резьбой, который Иснар никогда не использовал, но держал ради красоты. И повсюду висели и лежали пушистые шкуры. Даже пол был в два слоя покрыт ими.       Тиммел первым делом изучил обстановку хижины. Гладил пушистые меха, рыжие, серые, белые, приближал к ним лицо и дул, чтобы рассмотреть ворсинки. Принюхиваясь, погружал нос так глубоко, что становилось щекотно, и шумно отфыркивался. Иснар с усмешкой наблюдал за мальчиком. С остальными обитателями деревни он дел особо не имел, на соседей посматривал с легким презрением. Не потому, что был горожанином, а они нет. Потому, что они недостаточно серьезно и вдумчиво относились к охоте. Вот и получилось, что гости у него бывали не часто.       Хижина стояла на самой окраине деревни. Сразу за ней простиралось общинное большое поле, разделенное на части зелеными изгородями. Сюда любили по ночам наведываться дикие свиньи.       За полем начинался лес — охотничьи угодья Иснара. Компанию в блужданиях по лесным тропинкам, болоту и оврагам старику, кроме Тиммела, составлял Прутик — коричневый песик, не большой и не маленький. Со своими висячими ушами, лохматым, вытянутым телом, широким объемистым носом — по словам Иснара, верным признаком хорошего чутья — и длинным, тонким хвостом, заметно сужающимся к концу, очевидно, определившим в свое время выбор его имени, Прутик выглядел, как смешение самых разных охотничьих пород. Он был натаскан на любую дичь, и на пушного зверя, и на птицу. Иснар пребывал в убеждении, что его Прутик — умнейшая и по всем статьям лучшая охотничья собака во всей деревне, а может, и во всем Дале и окрестностях. И стойку отлично держит, и убитую птицу подает, хоть из воды, хоть из кустов, и верхнее чутье у него завидное, и зайца с голосом гоняет, притом никогда не собьется со следа, как длинноухий его ни запутывает, какие петли ни закладывает.       В лесу старик указывал Тиммелу на следы кабанов и оленей, хорошо заметные под густыми кустами и деревьями, там, где почва долго остается влажной. Расписывал птичьи повадки и хитрости, рассуждал про то, что фазан птица сторожкая и в случае тревоги умеет быстро и незаметно убегать в высокой траве, так что ни одна травинка не шелохнется, но если тайно убежать не удалось, меняет тактику и внезапно с шумом и хлопаньем крыльев взлетает в воздух. Вальдшнепы прячутся в кустах и придорожных канавах. Утки, те любят свежую воду, но заплывают поглубже в заросли камыша, а вот бекасы предпочитают болота, бурая окраска делает их там совсем незаметными. Ну, а рябчики часто сидят на ветках деревьев, прижимаясь к стволу и будто слившись с ним, или ищут укрытия в тени можжевельника.       — Главное правило охотника знаешь какое? — спрашивал Иснар позже, за ужином, и сам себе отвечал: — Не знаешь, конечно, откуда тебе… Первый кусочек — собаке.       И чтобы проиллюстрировать свои слова, отрезал ломоть копченого мяса для Прутика. Тот деликатно, одними передними зубами принимал угощение.       Старик уже не пытался уговаривать Тиммела повторять за ним слова, да и вообще не рассчитывал на успех обучения, но привычно и почти непрерывно болтал, устанавливая ловушки или направляясь на заболоченные луга, пострелять птиц. Беззлобно ворчал на свое ветхое ружье, которое нередко давало осечку. Разглядев на сырой болотной земле четкий заячий след, возвращался к теме охоты на зайцев, мол, глупости люди говорят, будто весной вкус зайчатины портится. Может, меняется от свежей-то травки, но хуже точно не становится.       Так-то он обычно беседовал о подобных вещах с Прутиком, а теперь обращался сразу к обоим молчаливым спутникам, не делая между ними особой разницы. Да и зачем? Оба, мальчик и собака, слушали с неизменным вниманием, что им ни рассказывай, и, кажется, во всем с ним соглашались. Что еще требуется от хорошего собеседника? Иногда Иснар даже ловил себя на том, что путает их, обращаясь к Тиммелу «Прутик», и немного смущался этим.       Отец задержался в своей инспекционной поездке и вернулся не через десять дней, а все двенадцать. Иснар как раз заряжал патроны в хижине, разложив перед собой на небольшом дубовом столе рог с порохом, мешочки с дробью, мерную посуду, тряпки и пыжи, а Тиммел снаружи играл с Прутиком. Внезапно раздался лай собаки. Иснар торопливо выскочил на крыльцо, как раз вовремя, чтобы стать свидетелем примечательного диалога.       — Я вижу, тебе здесь нравится? — прозвучал вопрос по-дарийски.       — Да. Лучше… больше, чем в Цитадели, — немного неуверенно подбирая слова, но очень чисто отвечал мальчик отцу. И вдруг затараторил, как будто его внезапно прорвало: — Мы каждый день ходим в лес на охоту. Я научился различать следы кабанов и косуль. А это Прутик — лучшая охотничья собака в деревне. Правда, Прутик? Он очень умный. И умеет указывать, где затаилась болотная птица, чует их издали, верхним чутьем. И на зайцев с ним можно охотиться…       Получив новое ружье в кожаном, украшенном красным тиснением чехле, старик еще долго допытывался у Тиммела, почему же тот все эти дни отмалчивался.       Умиротворенная тишина летнего полдня внезапно и вместе с тем ожидаемо взорвалась криками и грохотом перестрелки. Вырванный из воспоминаний, Тиммел вскочил на ноги. Сердце пропустило удар, а после забилось сильно и часто. Время — до этого мгновения застывшее, сжатое, как тугая пружина, — вдруг пошло раскручиваться, ускоряясь все быстрее... Но Тиммелу уже некогда было размышлять на такие отвлеченные темы, мысли сделались очень конкретными, короткими и простыми.       В этот день мятежники, как и прежде, атаковали Стлин Нат Альсар маленькими группками по несколько человек то с одной, то с другой стороны и быстро откатывались назад, столкнувшись с сопротивлением. Такую тактику осторожного прощупывания они применяли и раньше. Эти, казалось бы, разрозненные атаки не прекратились и ночью — впрочем, летняя ночь не длится долго — а с рассветом частота нападений еще возросла. Доклады о все новых попытках приступа сыпались на Тиммела со всех сторон. Крепость атаковали со стороны главных ворот, со стороны равнины, с западной стороны и опять со стороны главных ворот, атаковали по очереди и одновременно в нескольких местах. Тактика нападавших оставалась прежней. Небольшие их группы, словно волны, накатывали на стены и тут же отступали, избегая ответного огня.       Атаки эти могли показаться хаотичными и случайными, но на самом деле выявляли слабые места в обороне крепости. Со временем маленькие группы сменились многочисленными отрядами, которые уже не позволяли так легко отогнать себя прочь. Некоторые тащили нехитрые осадные приспособления, которые можно было быстро пустить в дело. Трескотня выстрелов доносилась теперь сразу с нескольких концов твердыни. Тут и там перестрелку перекрывал тяжелый, дающий по ушам гром пороховых взрывов. Ветер подхватывал и разносил порожденный ими густой грязно-белый дым…       Значит, вот он и пришел — тот самый, решающий штурм.