В овечьей одежде

      Оглянувшись на солдат, замученных и апатичных, Тиммел не стал поручать никому из них перевязку Хельведа, занялся ею сам, пускай и считал это совершенно напрасной тратой времени. Но отчего не перевязать, раз уж оно есть? Совсем немного времени, пока враги подготовятся, перегруппируются и примутся доламывать оборону крепости.       — И тогда для нас все закончится, — с каким-то даже мрачным удовольствием думал Тиммел, механически бинтуя рану — крепко, но не туго, привычно затягивая повязку узлом. Ну что же, оглядываясь на свой жизненный путь, он мог быть вполне доволен собой. Пускай не долгая, его военная карьера была яркой и запоминающейся. С самого начала…       Вообще-то для молодых людей из зажиточных семей, таких, как семья Тиммела, путь в армию лежал через офицерскую школу, окончание которой давало право на первый чин. Отец готов был оплатить поступление, но чему бы академия могла научить Тиммела об армии, чего он и так не знал и не умел? Пребывание в ней означало потерю трех лет, а шестнадцатилетний Тиммел твердо верил в себя и был убежден, что обойдется и без этого карьерного трамплина. Поэтому он вступил в армию простым солдатом и меньше чем через полгода подал прошение о производстве в офицеры.       Тальсир, его командир, офицер лет тридцати с небольшим, который казался Тиммелу невероятно опытным и довольно пожилым, пригласил себе в помощь бывшего в окрестностях проездом коллегу из Тийан Лаэр и совсем седого военного инженера. Это было непривычно и слегка тревожно: он имел право в одиночку решить вопрос о производстве Тиммела. Присутствие помощников, или, возможно, советников, подчеркивало, что предстоящий экзамен не будет пустой формальностью.       Все трое сидели в ряд на стволе поваленного дерева, откровенно скептически рассматривая стоящего напротив Тиммела. Был теплый летний день. В кронах деревьев безмятежно пересвистывались птички. А по хмурому выражению лиц можно было подумать, что они собрались здесь, чтобы судить его, а не решать, достоин ли он производства в младшие офицеры.       — Мы сразу перейдем на дарийский язык. Чтобы не тратить время, — с обманчивой мягкостью начал Тальсир, — скажи-ка, что ты сделаешь, если…       И он, не давая опомниться, принялся бомбардировать Тиммела вопросами. Тиммел отвечал без раздумий, но и без излишней поспешности. Четко и кратко, будто отбивал шарики в игре или сбивал из пистолета тарелочки.       Труднее пришлось, когда к нему присоединились оба других экзаменатора. Вопросы были не сложные, но они начинали задавать новый, прежде, чем Тиммел успевал ответить на предыдущий:       — А что расположено на слиянии Кротицы и Сиаль?       — Не припомнишь, какая там местность? Болотистая?       — Опиши различные виды оборонительных боевых порядков, их достоинства и недостатки!       — Интересное у тебя произношение, парень, это где ты такому научился?       — Что будешь делать, если во время стрельбы пулю заклинило в стволе?       — Сколько фуража понадобится трем десяткам конных для марша от Тальна до Нирала? А зимой?       Тиммел все больше чувствовал себя, как под обстрелом. Темп вопросов увеличивался. Спасало понимание, что все это делается нарочно, чтобы запутать его, испытать, узнать, чего он стоит. Отец давно предупреждал его, что экзамен может оказаться жестким, если соискатель должности внушает сомнения. Тиммел старался видеть происходящее как своего рода игру. Прежде всего запоминал вопросы экзаменаторов, чтобы не пропустить ни одного, иногда сам задавал уточняющие вопросы. Он так концентрировался на этом, что даже не нервничал особенно.       — Ты же и сам знаешь, что обычно офицерское звание так быстро получает особенно отличившийся солдат, — прервал град вопросов Тальсир, внезапно переходя на дружелюбный и даже доверительный тон. — Проявивший во внештатной ситуации мужество и находчивость. Что же касается тебя… Ты, безусловно, обучен управляться с оружием и конем, ловко ездишь, хорошо справляешься со своими повседневными обязанностями, с точностью и в срок выполняешь простые поручения. Но все это рутина, а возможности проявить себя особенным образом тебе еще ни разу не представилось. Чем ты лучше других? Почему же мы должны выделить из всех именно тебя?       Он как будто спрашивал совета у Тиммела и одновременно у всех присутствующих.       — Разве это недостаток или моя вина, что я выполняю данные мне поручения, избегая внештатных ситуаций? — спокойно переспросил Тиммел.       Военный инженер задумчиво поскреб подбородок и пробормотал:       — Обычно соискателю первого офицерского звания задают вопросов двадцать, ну двадцать пять. А мы задали тебе уже больше тридцати… Или все же меньше? — он с сомнением уставился перед собой, как будто и впрямь мысленно подсчитывая.       — Сорок один! — вежливо, но твердо уточнил Тиммел.       — Вот-вот, — подтвердил военный инженер, прекращая изображать забывчивость. — Но это не потому, что мы настроены против тебя или не удовлетворены качеством ответов. Отвечаешь ты бойко и, кажется, кругом славный парень. Придраться не к чему. Но вот сам представь себе: настоишь ты на своем, сделаешься офицером в неполные семнадцать. Тебя же не примут подчиненные! Слушаться не станут.       — Станут, — все так же спокойно возразил Тиммел, — я сумею их убедить, так же, как сумел убедить вас.       Коллега Тальсира из Тийан Лаэр возмутился:       — Да если станет известно, что мы произвели в офицеры ребенка, нас засмеют!       Сам Тальсир неопределенно поморщился, непонятно, то ли соглашаясь с этими словами, то ли нет, вслух он ничего не сказал. Военный инженер чуть-чуть улыбнулся, как будто все происходящее забавляло его.       И что теперь делать? Тиммел мог бы напомнить этим троим, что он не первый. Такое раннее производство в офицеры случалось и раньше, пускай редко. А мог бы молча, со сдержанным достоинством ожидать их решения, что, без сомнения, произвело бы благоприятное впечатление... Вместо этого он по очереди обвел взглядом экзаменаторов и решительно заявил:       — Вы упомянули, что я должен совершить нечто особенное? Проявить себя во внештатной ситуации? Я собираюсь по возможности избегать их и в дальнейшем. Но если мне все же представится шанс проявить себя особенным образом, обещаю использовать его так, что никто не будет смеяться.       — Ну что же. Кажется, ребенок попался многообещающий, — подвел итог Тальсир, по которому видно было, что он уже принял окончательное решение. Он поднялся на ноги и, вновь переходя на тарнийский язык, огласил его вслух:       — Для официального приказа понадобится несколько дней, но можешь уже заказывать новый мундир и считать, что с этого момента ты — эн-тарьен!       — Скорее уж ни-эн-тарьен! — ехидно пробурчал его коллега из Тийан Лаэр.       Так родилось насмешливое прозвище Тиммела, которое позже, как он и обещал, наполнилось гордым смыслом.       Нарастающий шум вернул его в действительность. Сражение за Стлин Нат Альсар вспыхнуло с новой силой, как пламя костра, который под грудой свежего топлива вроде бы скрывается и утихает, но на самом деле скрыто наливается жаром, чтобы внезапно выметнуться вверх множеством яростных языков.       Мятежники вновь наводнили внутренний двор. Тиммела неприятно поразило, что они споро построились в две шеренги. Одни вели огонь с колена, другие стоя… Нет, эти новые бойцы не были такой легкой целью, как раньше. Они стреляли и попадали. Чаще, чем нужно. Как будто им и едкий пороховой дым не особенно мешал. А ведь их залпы рождали новые и новые клубы. А тут еще ветер совсем стих, и густой, плотный дым с голубоватым оттенком валил из нижнего двора, как из дымохода, прямо сюда, в галерею. Тиммел прикусил губу, отгоняя желание протереть глаза, что только усугубило бы растущее жжение.       — Как же стрелять, если совсем-совсем ничего не видно? — вслух пожаловался солдат рядом.       — Целься на звук! — сквозь зубы посоветовал Тиммел: сам он делал так уже некоторое время.       В этот момент откуда-то из глубины двора взвились вверх новые гранаты. Гром от взрыва ударил по усталым ушам, Тиммела развернуло и швырнуло об угол стены. Он не почувствовал попавшего в него осколка, насквозь прошившего надетую под мундир защиту. Не ощутил боли, просто с удивлением заметил, что на груди расплывается неровное красное пятно. По всему телу прошла легкая, непрекращающаяся дрожь, руки и ноги быстро немели, перед глазами возникла черная точка. Вначале крошечная, похожая на мошку, она стремительно росла, заполняя и поглощая все пространство, втягивая в свою глубину и самого Тиммела.       Подкатила дурнота, он пошатнулся, борясь за равновесие, но не удержался и рухнул с высоты галереи во внутренний дворик, куда-то под ноги наступавшим. Начало падения он еще запомнил, как и промелькнувшую мысль о том, что это все обидно и так не должно было быть, а сам удар о камни уже нет.