В овечьей одежде

      Чудилось, что он качается на ветке, или не на ветке, в паутинке, а может, в каком-то странном гамаке, причем качается сразу во всех измерениях, и влево-вправо, и вверх-вниз, что над ним разговаривают два голоса, женский и мужской, но из разговора он не улавливал и половины «А Ранни заливается… Как увидел, сперва испугался, но тут же понял, что ружье против такого не понадобится… промерзший насквозь… зажечь в такой сырости костер… пришлось просто раздеть, растереть насухо… Хорошо, что лодочка моя неподалеку была…»       Когда Тиммел открыл глаза, было довольно светло, но утро сейчас, вечер или день, и какой день, он не понимал: ощущение времени сбилось. Он лежал в замечательно теплом помещении, обоняние щекотала сложная смесь запахов. Пахло наваристой овощной похлебкой, свежей выпечкой, березовыми дровами, сушеными травами, еще немного плесенью и чем-то кислым, но в целом совсем неплохо, даже на его придирчивый нюх. Навозом, как в сарае, где его держали прежде, не пахло вообще. Над головой нависал невысокий беленый потолок. Он был поделен на три части массивными балками, немного попорченными жучком, оставившим тут и там на темной поверхности узор из крошечных точек.       Под Тиммелом оказался соломенный тюфяк. На нем не то одеяло, что он таскал с собой, а другое — чистое и сухое, из крашеной шерсти, теплое и легкое. Ноги были перевязаны чистыми тряпочками... Тиммел заворочался, поднял голову, пытаясь сориентироваться в пространстве.       Он находился не в сарае, не в хлеву, а в чьем-то доме, в небольшой, скупо обставленной комнатке. Ее освещало маленькое окошечко с настоящим стеклом. Домотканая занавеска была отдернута, и видно было, как снаружи колышутся под серым дождливым небом ветки какого-то кустарника, как треплются под ветром остатки пожелтелой листвы. Время от времени ветер бросал горсти дождя прямо в стекло. Ну и погода!       Через дверной проем в противоположной стене открывался вид на просторную жилую кухню. Центральное место в ней занимала печь, к ней примыкала небольшая плита. Она как раз топилась, через щели просвечивал красным огонь, бросая блики на чисто выметенный деревянный пол. Наискосок располагался стол, накрытый чистой льняной скатертью, по краю — обильная и жизнерадостная, хотя и откровенно бесвкусная вышивка, пестреющая красными, синими и желтыми цветами. В середине стола красовалась лампа с прозрачным стеклом, тщательно вычищенным от копоти…       Все это Тиммел охватил одним взглядом, но прежде чем он успел рассортировать впечатления, все внимание сосредоточилось на оставленной так, чтобы он мог дотянуться, глиняной миске. В ней масляно поблескивали пирожки, три штучки. Это от них так притягательно пахло выпечкой и мясом. Тиммел нерешительно протянул руку...       В следующий раз надо будет жевать помедленнее, решил он. Вернее, надо будет жевать. Если он будет, конечно, следующий раз. Вообще непонятно, почему он лежит в доме, а не в клетке или хотя бы в сарае, и почему его кормят так вкусно, а не тем, что не жалко. Непонятно и крайне подозрительно.       Снаружи слышался равномерный перестук топора. Этот звук и шум ветра перебил звук шагов: странный, неровный какой-то. В проеме возникла пожилая, сухенькая, но не хрупкая, скорее, жилистая дарийка. Двигалась она быстро, порывисто, хотя заметно прихрамывала. На ней было теплое коричневое платье, затейливый вязаный передник. На лице, в целом неприметном, выделялись глаза с сине-фиолетовым оттенком радужки, какой бывает только у дарийцев, окруженные лучиками мелких морщин. Во внимательном и удивительно спокойном взгляде — ни следа враждебности, к которой Тиммел успел уже привыкнуть и в которой черпал собственную решительность. Отсутствие ее сбивало с толку. «Дурочка какая-то» — с досадой решил он.       — Все съел? Вот и молодец! — прокомментировала дарийка опустевшую миску.       Если бы Тиммел еще жевал, он бы сейчас точно подавился от удивления. Это ведь его сейчас похвалили? Этого еще не хватало! Безо всякой иронии, правда похвалили. За что?!       Нет, с этой женщиной точно что-то не так.       Стукнула дверь, пахнуло холодом, в кухню зашел мужчина, тоже немолодой, под стать женщине, с обветренным лицом, теплая серая куртка только накинута на плечи. Хозяин отыскавшей его собаки. Сейчас все встанет на свои места. Двигаясь немного неуклюже, потому что нес в охапке большую охапку дров, мужчина сгрузил ее у печки и прошел в комнату.       — А где Даэн? — выпалил Тиммел.       — Какой Даэн?       В ответ Тиммел растерянно заморгал, совершенно теряя нить разговора… Как это какой? И тут его наконец осенило. Непривычная обстановка, незнакомые дарийцы вокруг него…       Он все это время ошибался. Ему все же удалось скрыться. Никто его не выследил, на него наткнулись совершенно случайно, благодаря тому псу… Да они понятия не имеют, с кем имеют дело!       — Не знаю никакого Даэна, — сказал собеседник, подтверждая его догадку. — Вот меня Тариан зовут, супругу мою Маэль. А ты у нас кто?       Именно на этот вопрос Тиммелу отвечать не хотелось, более того, честно отвечать было категорически противопоказано. Но как же не ответить хозяину дома, который, кажется, пока вполне расположен к нему? Он неуверенно открыл рот и опять закрыл.       — Ну я не спрашиваю, как ты попал туда, где мы с Ранни тебя подобрали, каким ветром тебя занесло в окрестности нашей деревеньки и чем занимался, но как тебя зовут, ты можешь сказать? Как мама с папой называли? — видя его затруднение, мягко подсказал собеседник.       В самом деле, к чему до такой степени осторожничать? Даже если здешние дарийцы и слышали о нем, то наверняка как о Ниэне. Можно безо всякого риска представиться своим настоящим именем.       Как и следовало ожидать, оно не вызвало особых эмоций.       — Тиммел, значит...       — А деревня ваша как называется?       — Сеан.       — И что теперь? — Тиммелу нужно было срочно прояснить, на каком он здесь положении.       — А что? — то ли не понял, то ли не захотел понять собеседник.       — Что со мной? Вы собираетесь меня задержать?       — Мы с Маэль? Ну вот еще, сроду мы никого не задерживали и задерживать не собираемся. Задержать, скажешь тоже... — обиделся тот.       Тиммел прикусил губу. Подумав немного, холодно и принужденно принес формальное извинение:       — Я... сожалею, если мой вопрос показался тебе оскорбительным. Я… благодарен тебе за помощь и приют.       — Да было б за что благодарить. Я что, зверь, бросить живого человека замерзать в болоте? А держать и задерживать тебя никто не собирается. Пожалуйста, вот хоть сейчас вставай и иди!       Тиммел уставился в пространство перед собой, обдумывая. Значит, его никто здесь не держит. Прекрасно же, он к этому и стремился. К свободе, а там неважно что.       Вот только... внутри так натоплено, сухо, уютно. После пронизывающего болотного холода и сырости нынешнее ощущение тепла во всем теле, до кончиков пальцев, мягкой пахнущей травами и сухой шерстью постели и приятной тяжести в желудке казалось полнейшим блаженством. Свернуться под одеялом, закрыть глаза и бездумно дремать. Именно теперь Тиммелу очень хотелось бы взять небольшую паузу. Хотелось так сильно, что мелькнула подлая мыслишка попроситься хотя бы переночевать, но он тут же отбросил ее и уже вставал…       Вернее, только попытался встать, потому что в этот момент женщина, которая вроде бы отступила в кухню, но оттуда прислушивалась к разговору, решила, что пришло время вмешаться:       — Ты думай, что говоришь! — бесцеремонно высказала она мужу, влетая в комнату. — В болоте не бросишь, а из дома на ночь глядя выгоняешь, да?       — Да не гоню я никого и вообще ничего такого не имел в виду… — начал было тот, но разбушевавшаяся супруга не слушала, она уже развернулась к Тиммелу:       — А ты... Ты вообще ляг на место, накройся одеялом и помалкивай.       Он послушался с превеликим удовольствием, правда, засыпая, с некоторым недоумением задавался вопросом, отчего все эти женщины, как сговорившись, затыкают ему рот.       А деревня, значит, зовется Сеан... При всей любви к картам Тиммел не смог припомнить такого названия. Значит, дыра дырой, не удостоившаяся даже того, чтобы быть отмеченной на самых подробных из тех, что попадали ему под руку. Лучшее убежище, какого в данных обстоятельствах можно было пожелать.       На следующее утро дождь снаружи совсем разошелся, в окошко было видно, как серые струи молотят кустарник, как будто задавшись целью сбить все листики до последнего… Это означало что? Распутица, все дороги раскисли... Путей нет. Его никто здесь не найдет, и значит, можно спокойно дремать под шум дождя.       Тиммел так и делал, время от времени поглядывая на хозяев через приоткрытую дверь. Оба были дома: Тариан, сидя боком у стола, чинил прялку и что-то напевал про себя. Маэль, прихрамывая, суетилась перед плитой. Топилась та, как уже раньше с одобрением отметил про себя Тиммел, не торфом, а настоящими дровами. Собаки видно не было, наверное, она снаружи, во дворе. Или в сенях...       Увидев, что глаза Тиммела открыты, женщина тут же притащила глиняную мисочку, на этот раз с горкой наполненную сладким творогом. А заметив, что миска опустела, одобрительно улыбнулась, выдала очередное «молодец» и, не спрашивая, наполнила ее заново.       Покончив с едой, он зарылся в выделенное ему одеяло и... предался тяжелым раздумьям.       Нет, с одной-то стороны все складывалось совершенно прекрасно, зато с другой... С другой получалось, что он в долгу у этих... у Маэль и Тариана.       Тиммел не принудил их помогать ему, не просил об этом, не платил. Лучше бы, конечно, заплатил! Потому что они ему не соплеменники, не друзья, не родные. Чужие. В сущности, враги, особенно если узнают, кто он такой — пока они всего лишь подозревают в нем военного, и то не факт, мундира-то на нем нет, внешность безобидная. Но даже она не основание переводить на него свою еду. И место он занимает. И вообще... его пребывание здесь ощущалось не совсем правильно.       Следовало поскорее рассчитаться и исчезнуть. Но чем и как? Как же плохо, что у него ничего при себе, ни единой ценной вещи!       Вот что движет этими двоими? Взять с него нечего. Пользы им от него никакой нет, и быть не может. Ну они же не совсем глупые и не могут этого не понимать.       «Зачем они возятся со мной?!», — страдал Тиммел. Правда, в безопасности и тепле, лежа на мягком, и на сытый желудок — очень сытый — страдалось ему неубедительно. Так что он решил, что сначала придет в себя, отдохнет пару дней, а уж потом все обдумает, понаблюдает, разберется в обстановке и, возможно, поймет, какую услугу мог бы оказать хозяевам этого дома, чтобы расквитаться за их помощь и закрыть этот счет...       — Оставить дверь открытой или прикрыть? — этим вопросом Маэль изрядно озадачила Тиммела. В который уже раз.       Нет, эта женщина вообще понимает, кто он такой?! Заметила, безвылазно сидя в своей дыре, что происходит в большом мире?! Слышала про восстание, про смену власти?       В памяти всплыли байки, слышанные раньше от сослуживцев. Якобы им случалось заехать в деревню, настолько крошечную и никому не интересную, что за последние столетия ее никто так и не нашел, поэтому жители были убеждены что ими до сих пор правят древние дарийские короли.       Да нет, то были, конечно, шутки. К тому же здешние обитатели явно выбирались порой из своих болот и перелесков. Ездили на ярмарку, пускай только раз или два в год. И странствующие торговцы должны были сюда забредать. Об этом неопровержимо свидетельствовали детали обстановки. Скатерть на столе, положим, домотканая, но вышивка сделана яркими покупными нитками. Луковой шелухой такого цвета не добъешься. Да и лампа, стоявшая на скатерти, имела городское происхождение.       Но раз уж он мог решать вопрос с дверью, Тиммел попросил ее не закрывать. Что делать одному в комнате, где из обстановки были окошко и две грубо сколоченные лежанки, одна из которых оставалась не застелена. Спать? Но не станешь же спать целыми сутками. С открытой дверью было веселее. И еще одно. Так Тиммел, даже не вставая, видел кухню и краешек входной двери и слышал все, что там происходило, это давало определенное ощущение безопасности.