В овечьей одежде

      Если погода позволяла, Тариан, свистнув во дворе своего пса, еще до света уходил на охоту и возвращался только поздно вечером, причем никогда с пустыми руками. Мясо в доме не переводилось. Да и всякая другая еда. В плите и на ней почти непрерывно что-то варилось или запекалось.       Овощи, должно быть, происходили с собственного огорода, но вот, к примеру, грибов Маэль с ее увечьем добыть сама не могла. Она вообще не удалялась далеко от дома. Значит, часть добычи Тариана менялась на недостающие продукты.       Несмотря на больную ногу, Маэль целыми днями оставалась в движении. С утра до вечера в кухне хлопала входная дверь. Хозяйка, хромая, устремлялась наружу, то с миской зерна, кормить кур, то с пустой корзиной для яиц, то с чистым ведром, тряпкой и теплой водой — ясное дело, доить коров. Возвращалась тоже не с пустыми руками. С молоком, яйцами, охапкой дров или с ведром воды, явно слишком тяжелым для нее. Вся перекосившаяся от натуги, с плотно стиснутыми губами, плюхала ведро на скамейку и только тогда переводила дух.       Покончив, наконец, с делами во дворе, бралась за приготовление еды. Или принималась процеживать молоко, варить из него творог. А еще она чистила и вымачивала овощи, набивала ими кадушки, низала грибы на нитку, чтобы подвесить сушиться.       В глазах могло зарябить, даже если просто наблюдаешь за ней.       Иногда Маэль ненадолго приседала на скамейку, вытягивала хромую ногу и принималась ее ожесточенно тереть. А потом снова подскакивала, вскипятить в котле воду для стирки. Или выгребала накопившуюся золу из печки, чтобы потом растрясти на огороде. Вечером садилась за прялку, а то за ткацкий станок, чтобы ткать полотно для одежды, покрывала и длинные дорожки на пол...       Несмотря на все, она умудрялась оставаться в хорошем настроении духа. Даже Тиммела, свалившегося ей на голову, дармоедством не попрекала, наоборот, забирая опустошенную посуду, приговаривала «молодец», что каждый раз заставало его врасплох и обезоруживало. Почему молодец?! Ну почему? Даже дома, в раннем детстве его хвалили, только если ему удавалось что-то, что не удавалось другим детям. Явно не за то, что он что-то... съел.       Сама Маэль, кстати, целый день почти ничего не ела. Только когда появлялся Тариан, а это могло случиться поздно — охотничье счастье непредсказуемо — бросалась торопливо и радостно накрывать на стол, чтобы поужинать вместе с мужем.       Когда хозяева уходили к себе в спальню, кухня погружалась в полутьму, только от окошка шел слабый свет. Становилось очень тихо, уютно, только снаружи время от времени, встревоженная чем-то, глухо гавкала охотничья собака, ей отвечали соседские.       Тиммел не спал, успев выспаться за целый день. Он раздумывал о том, что эта большая жилая кухня слишком просторного для двоих хозяев дома, рассчитанного на большую семью, удивительным образом похожа и не похожа на кухню его родного дома.       Пожалуй, различия в деталях только подчеркивали общее сходство. Их кухня была значительно просторнее, но так же обогревалась в зимнее время большим камином. Вместо здешних самодельных кирпичей, темных и кривоватых, он был обложен диким камнем.       Что же, повсюду используют самые ходовые и доступные материалы.       И тут, и там по потолку шли массивные поперечные балки, хотя в доме Тиммела они не выделялись так сильно, покрашенные в тон потолка. В стенах были устроены ниши для посуды, а не как здесь навесные полки. И тут, и там пол под ногами был сложен из толстых, плотно пригнанных друг к другу досок, только в доме Тиммела они были оструганы гораздо более гладко и до блеска натерты маслом...       На самом деле давным-давно можно было положить в жилых комнатах наборный паркет, а сверху узорчатые ковры. И вообще трапезничать в столовой в узком семейном кругу, отдельно от работников, а после ужина переходить в гостиную… В Пяти Землях семья их положения и дохода так бы и делала, но в Рйиннельде ценили старинную простоту. Именно поэтому все, кто жил в доме, ужинали вместе. А потом сдвигали столы в сторону и танцевали в сделавшемся просторным помещении.       Вот и в тот вечер, один из многих, который отчего-то запомнился Тиммелу... Наверное, потому, что это был один из последних вечеров в родном доме перед путешествием на Пандари. Танцевали почти все — родители, сестры, сам Тиммел, кузина матери, жившая с ними, пара гостей, случившихся этим вечером, и четверо из пяти работников. Пятый — Эйдрен — сам танцевал редко, но аккомпанировал танцующим на ниларке.       Он был странным парнем, этот Эйдрен. Настолько неловкий и неуклюжий, насколько на это вообще способны тарни, он делал все раза в полтора медленнее, чем остальные работники. Отец Тиммела требовал от него столько же, сколько и от них, поэтому Эйдрен частенько задерживался до вечера, иногда даже опаздывал на ужин и тогда появлялся в кухне со смущенной улыбкой на лице и молча садился за общий стол. Но если отец замечал, что кто-то из работников или детей позволяет себе дразнить Эйдрена за работой или даже просто насмешливо ухмыляться в его сторону, тут же посылал шутника помогать ему. И не только доделать то, чем он как раз был занят, а на весь остаток дня до самого вечера. Благодаря этому и умению отца появляться у тебя за спиной в самый неожиданный момент особенности Эйдрена предпочитали не замечать, и желающих высмеивать его медлительность и неуклюжесть не находилось.       Интересно, кстати, что когда его пальцы ложились на струны ниларка, все эти качества куда-то испарялась. Тут уж Эйдрен не сбивался и никогда ничего не путал, играл себе мелодию за мелодией, то быструю, то задумчивую.       Тот вечер традиционно был начат мири луйант, танцем церемонным и отточенным до мелочей. Отец в паре с матерью, Тальрис со своим женихом, работники с его сестрами, Тиммел с Ньелис, все знали свои роли. А после расселись — кто в кресла у камина, а кто прямо на пол, и на свободную середину кухни, залитую теплым светом от масляных ламп и камина, неторопливо вышла Тальрис, крепко держа за руку жениха.       Ниларк зазвучал задумчиво и нежно, трогая душу. Лимтэмири — это всегда импровизация, которая каждый раз танцуется по-другому, а значит, партнеры должны сперва настроиться друг на друга. Женщина начинает, именно она задает рисунок будущего танца. Вначале Тальрис двигалась плавно, сдержанно, чутко прислушиваясь к наполнявшей кухню мелодии. Не разнимая рук, чтобы касанием или потягиванием сообщать партнеру, какое движение следующее. Но чем дальше, тем больше ускорялась мелодия, и вместе с ней шаги, усложнялись элементы, выстраивался узор и структура танца, и вот руки уже разомкнуты, но оба все равно танцуют как две половинки одного целого, отражения друг друга.       Красивое лицо Тальрис — она, как и все остальные дети, пошла внешностью в мать — еще похорошело, обычно бледные щеки разрумянились, большие серые глаза так и сияли, волосы она вместо привычных косичек переплела так, что часть образовали на голове подобие короны, а остальные, свободно рассыпанные по плечам, метались вслед движениям, взлетали и падали, а за ними взметывался, взлетал и падал край юбки…       Не только жених, наверное, все в комнате любовались ею в этот момент, но только один с затаенной тоской. Пальцы Эйдрена ловко перебегали по струнам, но на лице лежала тень. Он давно был влюблен в хозяйскую дочь, и все знали об этом, очень уж красноречивы были взгляды бедняги.       Это точно не понравилось бы отцу, имей работник хоть тень шанса на взаимность. Но Тальрис всегда оставалась к нему совершенно равнодушна. А уж с тех пор, как она сговорилась с сыном одного из самых преуспевающих фермеров в округе, окончательно ясно стало, что Эйдрену в этом отношении ничего не светит. Он совсем потерял аппетит и сделался еще более неуклюжим со всем, кроме ниларка.       Двенадцатилетний Тиммел слегка сочувствовал бедолаге, хотя в целом любовные переживания казались ему самой глупой и бесполезной тратой времени в мире. Нет, понятно, что жениться на ком-то придется, так уж положено. Но глупо ведь вести себя так, как будто кроме Тальрис в округе нет других девушек?! Еще и получше характером.       Скрипнули деревянные половицы. Не от чьих-то шагов, а сами по себе, как бывает иногда, и Тиммел вздрогнул и встрепенулся. Он, кажется, опять задремал. Но какой же ярким был этот сон-воспоминание! А ведь сколько лет прошло с того вечера, страшно представить. Тальрис давным-давно мать семейства, родители состарились, а он бесконечно далеко от родного дома во всех возможных смыслах...       Вспомнилось, как он перед свадьбой подшучивал над женихом Тальрис. Не то чтобы тот был чем-то плох. Просто для того, чтобы не слишком расслаблялся и не думал, что Тиммел без возражения отдаст свою собственную сестру в чужие руки. Но именно Тальрис наткнулась на подброшенную бедняге в карман лягушку. А вот нечего было шарить по чужим карманам! Сестра с неописуемым выражением на лице подняла несчастное животное за лапку:       — Что это?! Кто-нибудь скажет мне, что это такое?!       Мать молча переглянулась с отцом, Ньелис с теткой...       — Хм, да что же это может быть? Маленькая, зеленая, помещается в кармане... погоди, да это, наверное, корова? — нахально предположил Тиммел.       Прежде чем сестра сумела подыскать слова для уничижительного ответа, он на глазах у всех ловким движением выхватил у нее лягушку и был таков. Разгневанная Тальрис успела выкрикнуть вслед, что он точно не умрет своей смертью. Тогда это предсказание еще казалось забавным...       Тиммел закинул руки себе за голову и со вкусом потянулся. И все же... Все же пока ему удалось остаться в живых. Марш-бросок до болота, конечно, заметно подорвал силы, но он выздоравливал, причем очень быстро. Скучновато только валяться целыми днями безо всякого занятия...       На следующий день Маэль окинула его задумчивым взглядом, как будто что-то решая про себя, метнулась куда-то в угол кухни и тут же вернулась, неся каменную тяжелую ступку, наполненную сушеными растениями.       — На вот, — и она довольно бесцеремонно сунула ему в руки ступку — истолки мне это в пыль, да потоньше!       Тиммел принял в руки ступку и молча принялся. При этом он старался особенно не прижимать ступку к себе и ни в коем случае не просыпать на свою постель содержимого.       — Да ты не нюхай! — посоветовала она с легкой, необидной улыбкой. Совет это был совершенно лишним. Из ступки тянуло таким ядреным смешанным травяным запахом, что он не то что специально нюхать, он и дышать старался потише.       В последующие дни Маэль как будто поставила своей целью следить за тем, чтобы руки у Тиммела не пустовали, подсовывая ему то одну, то другую работу. Зато она и хвалила его за любую ерунду. Так, будто мелко истертые в пыль травы и коренья, сплетенная веревка или отчищенный от нагара котелок были невесть каким достижением.       Однажды она, хитро поблескивая глазами, показала ему начатую вышивку в рамке, иглу и нитки. Мол, не хочешь побаловаться вот такой женской работенкой? На вот тебе образец, а вот и нитки.       Тиммел невозмутимо принял этот вызов. Насколько он успел понять из полученных в детстве уроков, ничего мудреного тут нет, главное — попадать иглой ровно в то место, в которое собираешься, не торопиться, протягивая нитку через ткань, чтобы выходили аккуратные стежки, похожие друг на друга, одинакового вида, размера и натяжения, вот тебе и все искусство. Вышивка занимала руки и глаза, и под нее хорошо думалось. Сперва он работал медленно, опасаясь ошибиться в считывании узора — ошибаться он терпеть не мог — но вскоре обрел прежнюю сноровку и уверенность. У Маэль при виде снующей туда-сюда иголки в его руках глаза на лоб полезли. Она уже безо всякой насмешки осмотрела готовую вышивку. Радостно объявила, что та удалась на славу и Тиммел не просто молодец, а молодец-молодец, что получилось даже лучше, чем у нее, и тут же всучила ему следующую.       Он подавил невольную ответную улыбку, хотя про себя строго уточнил, что не лучше, а так же. Как можно сделать лучше, если просто повторяешь чужое? Ну да ладно, Маэль понравилось, а ему тоже какое-никакое развлечение... Вышивание, конечно, не такая деятельность, чтобы родные гордились им и весь Тарнилл прославлял его имя, зато он делает что-то более-менее полезное, значит, не совсем дармоед. И вообще, слава великим богам, никто из них никогда об этом не узнает.       Появление Тиммела в доме охотника, разумеется, не осталось секретом для остальных обитателей деревни, и в гости потянулась толпа соседок, у каждой из которых было к Маэль какое то мелкое, но неотложное дело. На очередной просьбе одолжить яичко, немного соли или горсть сушеных смородиновых листьев Маэль начала сдержанно хихикать. Впрочем, она не отказывала никому, покладисто наделяя просимым соседок, косящих в сторону комнаты, где расположился Тиммел.       Между этими визитами она рассказала, что у них в деревне принято женщинам осенью и зимой по очереди собираться то в одном доме, то в другом, и она уже один раз пропустила свою очередь... Не против ли он, если завтра соберутся у нее? Тиммел, разумеется, не был — кто он такой, чтобы указывать хозяевам, кого им приглашать, кого нет?       Снаружи стемнело. Тариан, как это часто случалось, еще не вернулся с охоты, и Маэль в ожидании мужа сидела за прялкой и болтала о том, о сем, перескакивая с темы на тему. Подрагивало пламя масляной лампы, которой Маэль очень гордилась: лампа это ведь совсем не то, что простая лучина. Приятно потрескивали, прогорая, дрова. Тиммел вышивал розочки. Маэль попросила, чтобы они были голубые. Голубые, серьезно? Кто бы объяснил этой женщине, что розы голубыми не бывают! Есть же у нее красные нитки и белые. Хотя… если голубые розы сделают ее счастливее, пускай будут голубые.       На самом деле атмосфера в доме была настолько умиротворяющей, что не хотелось портить ее малейшим пререканием… Тиммел вышивал, сидя на скамейке, Маэль сидела за прялкой, светлый круг от лампы пристроился на полу между ними.       — Ты, наверное, давно хочешь спросить, почему мы с Тарианом живем вдвоем в таком большом доме? — неожиданно сказала она, не прекращая прясть. — Мы с ним по молодости мечтали о детишках, целой куче, но так случилось, что Ренизи не пожелала послать нам ни одного ребенка. Зато у нас есть мы, и оттого мы любим друг друга еще больше.       Тиммел чуть не проколол палец вышивальной иглой. На самом деле он вовсе не хотел ничего такого спрашивать. Да он лучше бы язык себе откусил. У тарни такие темы были под запретом: самый бесцеремонный и невоспитанный не осмелился бы спросить бездетную пару об их бездетности. С другой стороны, ни одна тарнийская женщина и под пыткой не призналась бы, что хотела иметь ребенка, мечтала, надеялась, но не смогла. Такое доверяли только самым близким!       — Здоровье-то у меня с детства было неважное. Болела всегда много. Нога опять же... Я же такой уродилась, хромоножкой. Соберутся, бывало, другие дети в лес, а меня не берут: ты, говорят, отстанешь, потеряешься, ищи тебя потом. А я тогда решила, ну, значит, научусь вкусно готовить все то, что вы наберете и принесете...       После этих откровений Тиммел задумался так глубоко, что вообще прекратил вышивать. Он раньше предполагал, что Маэль охромела в результате несчастного случая уже будучи немолодой. Но что же получается? Значит, она всегда была такая. И не красавица. Самая обычная, еще и с заметным изьяном... Но Тариан женился на ней, зная о хромой ноге и плохом здоровье. Зачем? Он хороший охотник и, наверное, в свое время был завидным женихом. Значит, мог выбрать себе здоровую и красивую невесту. Почему именно Маэль? К чему такой риск, проблемы и неудобства?       Она, конечно, добросердечная, надежная и вся такая... как шерстяное одеяло. Даже скорее как шаль, что была когда-то у матери. Серенькая, невзрачная, тонкая как паутина, она невесомо ложилась на плечи, обволакивая теплом.       Но все же, взять да и жениться на заведомо больной девушке...       — Устал, так ложись, не мучайся, ну ее, вышивку эту, — Маэль по своему поняла его задумчивость. — Может дверь-то пока прикрыть, чтобы свет моей лампы тебе заснуть не мешал?       Ерунда конечно, от чего он мог устать, если целыми днями ничего не делает. И с чего бы свет мог помешать ему уснуть? Тиммел мог уснуть в любой позе и в любых условиях, под разговоры и смех, под ружейную пальбу, на мокрой обочине дороги, в развилке дерева и сидя верхом на лошади. Да чтобы ему помешать уснуть, пришлось бы его пинать ногами.       Но вышивку он все же отложил, тем более вернулся Тариан. Усталый, сапоги заляпаны грязью, на поясе пара уток. Ласково подшучивал над Маэль, которая подскочила навстречу, как будто и не было больной ноги...       Лежа в своей комнатушке, Тиммел размышлял: вот как это можно, так легко прощать себе несовершенство, и даже самое страшное: спокойно признавать, что потерпел неудачу в том, что тебе было особенно важно?! Просто... смиряться с обстоятельствами.       «Но ведь так ничего не добьешься и никуда не продвинешься?!», возмутился он мысленно.       Это же… как халнисси. При воспоминании об этих париях тарнийского общества Тиммел непроизвольно поморщился. Они жили мимо общества, и общество жило мимо них. Довольствовались малым, что заработали, то тут же и тратили. Называли себя свободными и были действительно свободны от имущества, обязательств и правил. От халнисси никто ничего не ожидал, кроме разного рода неприятностей. Их никто не уважал и не ценил.       Но Маэль и Тариана соседи уважают, что, конечно, странно… Нет-нет, не в том смысле, что их не за что было бы уважать. Они-то совсем не такие. Много работают, и хозяйство у них небогатое, но крепкое, и дом уютный. Правильный такой дом. И Тариан содержит его в полном порядке. К тому же он — отличный охотник, наверное, лучший в деревне, Маэль — мастерица, готовит опять же вкусно. Да она даже читать умеет, пускай и по слогам.       При этом ни она, ни ее супруг не предъявляют ни к себе, ни к другим особых требований. Щедро делятся с окружающими всем, что имеют. Даже с теми, кто этого совершенно не заслуживает.       Так же неправильно жить? С другой стороны… это ужасно умиротворяюще.