В овечьей одежде

      Нарубленные дрова пригодились, снаружи стремительно холодало. Тариан привез еще больше древесных стволов, и те тоже постепенно пошли в дело.       Но все же большую часть времени он посвящал блужданиям по болоту и окрестным перелескам в компании Ранни. Зато в доме не переводилось мясо. Дикие гуси, успевшие за лето нагулять жирок, утки, кулики, тетерева и, конечно, зайцы. К коровнику сбоку был пристроен грубо сколоченный деревянный стол. На нем Тариан разделывал свои трофеи, ловко орудуя маленьким острым топориком и охотничьим ножом. В стену коровника были вбиты крючья, чтобы вешать заячьи тушки. Рядом — деревянная колода для добычи покрупнее.       Тиммел еще в юности обучился свежевать зайцев и ощипывать птичьи тушки. Последнее только потому, что Иснар жил один, а так-то ощипывать птицу — женская работа. Тиммел ни за что не согласился бы делать это, но его никто и не просил. Просто Тариан, притащивший сразу трех крупных гусей, спокойно уселся и, как само собой разумеющееся, взялся за дело. Тиммел поколебался, помыкался немного по двору и все же решился последовать его примеру. Тушки успели, конечно, остыть. Их нужно было подержать в горячей воде, тогда перья отделялись легко, горстями…       — Она очень уж жалеет их, — загадочно обронил Тариан, извлекая поникшего гуся из воды.       Кто она, Тиммел понял. Маэль, конечно. Но кого жалеет? Дичь?!       — Когда они уже ощипанные и на себя не похожи, может, конечно, приготовить. А таких вот… видит и расстраивается, — продолжил свою неторопливую речь Тариан. — Это еще что, а когда приходит пора одну из наших кур под нож пустить, я все делаю, а Маэль, бедняга, полдня из дому ни ногой. Еще и всплакнет, бывает.       Тиммелу это все показалось нелепым и смешным, он покачал головой, но внезапно вспомнил, как однажды после семейного ужина отец завел речь о том, что пора забить старшую из их молочных коров, которая стала хуже доиться.       — Что ты, это моя любимая корова, — неожиданно для всех возразила мать.       — Любимая? — повторил за ней отец, недоверчиво хмуря брови. Не в привычках матери было оспаривать его решения. И ладно бы речь шла о лошади, это понятно, но любимая молочная корова, это еще что такое?!       — И почему же? — наконец поинтересовался он. Его недоумение можно было понять. Мать охотно занималась садом, но за последние годы вряд ли хоть раз своими руками доила корову или за ней ухаживала, это всегда оставалось уделом работников. Возможно, ей случалось прогуливаться возле коровника. Так когда же она успела проникнуться к одной из коров настолько нежными чувствами?       Мать безмятежно пояснила:       — У нее очень симпатичная звездочка на лбу, и она всегда мычит в знак приветствия, когда видит меня.       — Мы не станем держать бесполезную корову и переводить на нее корма только потому, что она симпатично мычит, — нетерпеливо отрезал отец, — в этом нет ровным счетом никакого смысла. Так никто не делает!       Мать кротко улыбнулась и перевела разговор на другое.       А корова, между прочим, осталась. Осталась и вела привольную жизнь до самого отъезда матери в Даль и, насколько Тиммелу было известно, еще годы спустя Ньелис в письмах родителям передавала им приветы от старушки…       Женщины!       Некоторое время Тиммел и Тариан работали молча. В четыре руки дело шло быстро. Гусиные перья и пух бросали в два раздельных ведерка. Рядом потрескивал крошечный костерок, разожженный, чтобы подпалить пеньки, оставшиеся от не до конца вырванных перьев. Наскучив молчанием, впрочем, вполне дружелюбным, Тариан завел речь о том, как добыл сегодняшних гусей. В отличие от Иснара, в изложении которого каждая охота становилась настоящим приключением, исключительной его заслугой, если послушать флегматичного Тариана, выходило, что он ходил себе по лесу, птицы и звери сами собой выскакивали ему под прицел, а он… ну, он просто вовремя спускал курок.       Главное, чтобы ружье не подвело. А чтобы оно не подводило и дальше, ему, конечно, требовался тщательный уход. Тариан по вечерам протирал шомполом с намотанной на него тряпкой ствол, смазывал металлические части жиром, а деревянные воском. В это дело Тиммел не встревал: ружье для охотника самое ценное имущество, его не каждому доверят.       Хотя вот Тариан спокойно оставлял ружье рядом с ним, рукой достать, выходя из кухни по каким-то надобностям. Оно просто лежало на кухонном столе. Тиммел рук к чужому имуществу не тянул, но отмечал это доверие, и оно ему нравилось. И еще, конечно же, то, что ни Тариан, ни Маэль так и не расспрашивали его ни о чем. Как будто шляться по болоту в обносках и босиком или валяться без сил под кустом самое обычное занятие в мире, с кем не бывает…       Или, скорее, так, как будто никакого болота никогда и не было. Как будто он сам собой возник в их доме. Выкатился из леса-болота, подобно существам в местных сказках и легендах, ударился о порог и обернулся… Кем? Тиммел в свою очередь никогда не спрашивал, как же они видят его. Чувствовал, что некоторые темы лучше не ворошить.       Прошло пару дней, и Тариану улыбнулась особая охотничья удача: ему удалось застрелить оленя. Для разделки туши в ход пошла колода и топоры. Даже вдвоем они с Тиммелом провозились до позднего вечера. На следующий день Тариан не пошел в лес, а отправился одаривать соседей свежей олениной. Это и понятно, подумал Тиммел, с соседями надо поддерживать хорошие отношения. Один из них держал пару десятков овец и отдарился двумя большими, хорошо выделаными шкурами. Маэль сразу ухватилась за них, вытащила грубые и толстые иглы и огромные ножницы и три вечера посвятила сооружению…       Тиммел даже не сразу понял, что речь шла о теплом одеянии для него. Маэль смастерила своего рода длинную куртку из овечьих шкур, ужасно неуклюжую на вид, зато и ужасно теплую, что с точки зрения Тиммела более чем искупало внешние недостатки.       Он теперь чувствовал себя почти совершенно здоровым. Шрам на груди бледнел и выцветал и должен был исчезнуть совсем. Тиммел, конечно, понимал, что когда-нибудь после заплатит за это. Такая быстрая регенерация стоила тарни годы жизни. Но когда это будет, если будет вообще? Когда-нибудь после, в невообразимые пятьдесят, а то и шестьдесят? Нет, все это его нисколько не беспокоило, он жил здесь и сейчас.       Правда, жил благодаря Тариану, который его подобрал, и Маэль, которая разрешила остаться. Повезло Тиммелу с ними. А вот им с ним не повезло! Он все еще сидел у них на шее. И до сих пор не нашел возможности реваншироваться по настоящему за все, что они сделали для него...       А по вечерам в доме все так же собирались гости. Женщины шили, мужчины, кто занимались не охотой, а рыболовством, вязали сети из самодельных ниток. Как-то это вышло в Сеане, что страстные охотники были все как один равнодушны к рыбной ловле, а увлеченные рыболовы не интересовались охотой и даже ружей в доме не держали.       За работой гости пели, болтали, рассказывали старинные легенды. Тиммел, как и повелось с самого первого раза, в таких посиделках не участвовал. Вот еще. Дарийцы отдельно, он отдельно.       А вот против того, чтобы повозиться с детьми, ничего не имел.       Шумные и громкие, как певчие птички, такие же безобидные и забавные, они облепляли со всех сторон, обожали слушать его истории, наблюдать за тем, как он вышивает, хвастались игрушками, сделанными из дерева или вылепленными из глины, задавали вопросы, порой каверзные, порой сложные и требующие вдумчивого ответа. Девочки доверчиво расспрашивали о том, какие платья носят тарнийские принцессы, мальчиков интересовали битвы и замки.       Тиммел рассказывал что-нибудь из древних высоких легенд, избегая горькой современности, в которой принцесс никаких не осталось, а замки тоже были обречены на разрушение…       Как только он начинал очередной рассказ, взрослые в своем кругу по удивительному совпадению разом замолкали. Они, конечно, оставались на своих местах, на кухне, делая вид, что не то чтобы подслушивают, что творится рядом, а просто сидят себе. А что молча, так не трещать же все время, можно ведь людям за работой и помолчать немного.       В установившейся настороженной тишине Тиммел говорил, неторопливо подбирая слова. Раньше он пересказывал что-то из прочитанного или услышанного, но со временем все меньше стеснялся давать волю воображению.       Иногда он рассказывал о Тарнилле такое, что благодарные слушатели — дети и взрослые за полуприкрытой дверью — то и дело замирали от ужаса и удивления. Все свои выдумки он предварял вступлением: — Говорят, что… — и действительно говорил, делая только что сказанную фразу правдивой. Он беззастенчиво смешивал известные ему с детства сюжеты с самыми мрачными порождениями собственной фантазии и заведомо ложными географическими указаниями, надеясь, что со временем странники и пилигримы понесут его истории дальше, украшенные и дополненные подробностями, рожденными уже их воображением.       И уж если по ним не создастся самое ужасное и к тому же превратное впечатление о месте его рождения и о том, как туда попасть, то не по вине Тиммела. Он сделал все, что мог. Это было не просто развлечение, а часть принятой стратегии: не надо местным интересоваться настоящим Тарниллом, не стоит даже думать в том направлении. Чем больше тумана напустить, тем безопаснее.       Сеан состоял из пары десятков домов, а вокруг каждого еще сараи, птичники, свинарники и другие хозяйственные пристройки. Колодцы имелись далеко не у всех. Да и потом, тамошняя вода считалась не особо чистой. Хозяйки каждое утро кололи намерзший за ночь сверху лед и использовали колодезную воду для стирки или чтобы напоить животных. А вот питьевую брали в реке, огибавшей деревню с юга. Ездили за ней с саночками, на них ставили ведра или, у кого были, большие баки.       Речной берег со стороны деревни круто вздымался вверх. И это было хорошо, именно благодаря подъему Сеан не затапливало паводками, а лишняя вода свободно разливалась в сторону противоположного, куда более пологого берега. Летом там, на заливных лугах паслись немногочисленные деревенские коровы. Но вот водовозам этот крутой подъем доставлял немалые неудобства. Ладно еще спуститься вниз по склону, а чтобы подняться назад с тяжелыми санками, приходилось попыхтеть...       Тиммел обо всем этом не подозревал, пока не решился однажды проводить Маэль до самой речки. До сих пор он по возможности избегал прочих жителей деревни. Да и сейчас, ступив за ограду, пускай и символическую, заранее хмурился.       День выдался хотя и морозный, но ясный, свежевыпавший снег сверкал в утреннем солнце, со стороны огородов слышались крики и смех играющих в снежки детей, Маэль с беззаботной улыбкой волочила за собой саночки, а Тиммел чувствовал себя на вражеской территории, одиноким и, что самое неприятное, безоружным.       Впрочем, встречные здоровались с Маэль, а заодно и с ним, вполне дружелюбно. Никто по дороге не тыкал в него пальцем, ни грязным, ни каким еще. Никто не порывался указывать, куда смотреть, куда не смотреть… Да и некому было тыкать и задирать, мужчины были кто на охоте, кто на рыбалке, кто за дровами. Так что к тому времени, когда они дошли до речки, Тиммел немного расслабился, но снова нахмурился, увидев склон, по которому предстояло спуститься, а после подняться с грузом. Вообще-то в нем соорудили деревянные ступени, чтобы не скользили ноги. Можно было шагать по ним и тащить саночки рядом. Многие женщины ходили и вовсе без саночек, особенно те, что жили в ближних домах. Вода расплескивалась, и на ступенях успела нарасти скользкая наледь. Кто-то набросал на нее соломы, но это не выглядело слишком надежым. Тиммел еще сильнее нахмурился, глядя, как Маэль неудобно заносит ногу, чтобы ступить на обледеневшие ступени. Ему ясно представилось, как нога подгибается и Маэль без вскрика съезжает вниз, прямиком в пасть проруби. Вылавливай ее потом.       Он поморщился, аккуратно, но решительно отодвинул Маэль в сторону и завладел саночками и ведрами. Быстро набрал воды, потом плавно затащил наверх потяжелевшие саночки, следя, чтобы не плескать вокруг. Другие женщины и пара подростков, собравшихся у воды, внимательно наблюдали за его действиями, топтались, вздыхали, на многих лицах появилась задумчивое и выжидательно выражение... Тиммел оглянулся на Маэль за инструкциями. Прочитав в ее глазах одобрение, помог набрать воды и затащить наверх всем остальным, по очереди. Маэль ничего не сказала вслух, но засветилась от удовольствия.       Значит, она ценила и помощь, оказанную другим? Тиммел принял это к сведению, и теперь, когда ходил к речке за водой — а ее он от этого дела отстранил — заодно набирал и для всех соседок.       А зима становилась все суровее. Ранни пришлось забрать со двора и пустить ночевать в сенях.       По всей деревне шла работа. Делали все то, до чего не дошли руки жарким военным летом и изобильной осенью, когда недосыпали, стараясь запастись ее дарами и ничего не упустить. Занимались укреплением и утеплением сараев, которые кое-где прохудились до дыр. Дыры топорщились соломенными махрами. Кое-где в них высовывался любопытный нос вымахавшего за осень поросенка с подвижным пятачком и тут же прятался. Наверное, поросятам тоже не нравился мороз.       Теперь хозяева заделывали прохудившиеся места смесью размоченной в воде глины и соломы. Главная задача была не дать этой смеси замерзнуть слишком быстро, поэтому воду для нее грели и саму смесь изготовляли малыми порциями, заращивая дыру постепенно, в несколько приемов. Иногда для прочности встраивали тут же изготовленные плетенки из веток, похожие на кусочки корзин. Таким методом можно было не только заштопать отверстие, но и целую стену возвести в этом бедном хорошим деревом краю. Тиммел, правда, думал скептически, что такой сарай развалится от пары ударов ногой. Но засохшая глина с соломой схватывалась крепко, и стена становилась вполне прочной.       Зато о еде можно было не переживать — предыдущий год, хотя и военный, принес прекрасный урожай, который успели вовремя собрать. Да и охотники, такие, как Тариан, заботились о пропитании своих семей, и соседним немало доставалось. Рыбаки умудрялись добывать рыбу из-подо льда. Скот тоже пока совсем не плохо переносил зимние тяготы. Правда, запасенное сено таяло слишком уж стремительно. Да и добыча дров тоже отнимала все больше времени и сил. Тем более, на лодке их было уже не привезти.       Холод, с одной стороны, удерживал Тиммела на месте, но с другой — пресекал и стремление к путешествиям у местных жителей, давая, возможно, обманчивое впечатление оторванности Сеана от всего остального мира, а значит — безопасности.