В овечьей одежде

      Два дня подряд шел сильный снегопад. Тиммел расчищал пути к сараю и курятнику для Маэль. С ее-то ногой особенно неудобно прыгать по глубокому снегу. И заодно для нескольких соседок, это как-то само собой получилось. Тем более, чистить белый, пахнущий морозной свежестью снег — это совсем не то, что коровник, это не в тягость, а в радость. Обычно он махал лопатой весело и со вкусом, предвкушая, как после вернется в теплый дом и Маэль тут же сунет ему чего-нибудь вкусного и горячего, но в этот раз небо прохудилось, и новый снег падал, кажется, быстрее, чем Тиммел успевал отбрасывать прочь пласты старого.       Тариан вернулся из лесу рано и совсем без добычи, такого, кажется, тоже еще никогда не бывало. Поужинали втроем, поглядывая, как метет за окном. С неба обильно сыпало частое снежное крошево, ветер со злорадным воем подхватывал его, лихо закручивал в воздухе. Завтра весь двор опять будет занесен, как будто его никогда и не чистили.       Ночью Тиммел внезапно проснулся не то чтобы от шороха снаружи, скорее от ощущения перемены. И точно, метель угомонилась. В доме было холодно и очень тихо. Шагнув босиком по деревянному, но все равно мерзлому полу, Тиммел припал к окошку и терпеливо продышал дырочку в покрывавшем его слое белого льда. Свежий снег поблескивал в ясном свете луны. И на снегу, прямо перед домом, в паре шагов от окна стояли трое крупных, поджарых волков с длинными хищными мордами. Один на шаг впереди, двое за ним. Стояли спокойно, как в лесу или в открытом поле, не скрываясь. Осматривали двор, как свою законную собственность. Хорошо, что собаку из-за мороза взяли в дом, иначе быть бы ей растерзанной.       Корова в сарае не то всхрапнула, не то застонала. Это был низкий, прерывистый стон ужаса. Услышав его, волки разом пришли в движение. К ним присоединилось еще несколько. Они рыскали по двору, оставляли за собой глубокие борозды следов в рыхлом снегу, как будто расписывались в праве быть здесь.       Тиммел тщетно пытался оценить количество хищников. Пять? Десять? Больше? Серовато-белые подвижные тени то ныряли за угол сарая, то вновь выныривали. Внезапно одна остановилась, как будто почуяв его присутствие, и прямо в глаза Тиммелу глянула пара желтых, горящих первобытной злобой. Тиммел не отшатнулся, но сердце подпрыгнуло. Волк не просто смотрел, волк видел его. Видел и оценивал размер оконца и шанс проникнуть внутрь. И только смекнув, что ничего не выйдет, разочарованно опустил морду и присоединился к остальным.       Тиммел отлип от оконца, быстро подошел к двери, за которой была спальня Тариана и Маэль, и постучал. Выглянул заспанный Тариан, удивленно уставился на него. Тиммел не стал ничего объяснять, молча поманил за собой и кивнул в сторону продышанного отверстия. Тариан недолго вглядывался в окошко, негромко вскрикнул и ринулся за ружьем.       Снаружи, у двери раздался настойчивый скребущийся звук, и тут же пес в сенях, притихший было, буквально взорвался истерическим лаем. Ему ответили другие деревенские собаки голосами, в которых слышался такой же страх. Корова решилась замычать, но и это было не ее привычное мычание, а глухое, прерывистое и низкое, как будто она долго старалась промолчать, затаиться, но больше не могла выносить страх.       Тариан стоял в сенях, прислушиваясь. Но снаружи опять донеслось тревожное коровье мычание, и это бросило его наружу. Он рывком распахнул дверь, выскочил на крыльцо, сделал шаг вперед, второй, оглянулся. Успевший одеться Тиммел подобрал в сенях топорик и вышел тоже, держась за его спиной.       Некоторое время ничего не происходило. Потом тени, сгрудившиеся у коровника, медленно двинулись к крыльцу, навстречу возможной добыче. Три, еще две сбоку, семь...       Тариан не стал дожидаться: два выстрела прогремели почти подряд. Перезаряжал он быстро. Да и стрелял метко. Ответом его выстрелам было рычание и визг… Волки разом метнулись прочь, но удивительно быстро опомнились и вернулись, еще сократив расстояние. Их глаза сверкали голодом и безумием. Впрочем, даже теперь они оставались умными и хитрыми тварями. Пока несколько волков удерживали внимание Тариана, еще один, должно быть тот, что скребся у крыльца, попытался зайти за спину. Тиммел с силой хватил его топором во голове, кромсая череп. Волк рухнул беззвучно, его лапы еще мелко дергались, а снег под раскроенной головой стремительно краснел и таял.       «Не зря переколол столько дров», —удовлетворенно подумал Тиммел, прежде чем волки опять пошли в атаку. Еще двоих удалось прикончить довольно быстро и слаженно, Тиммел вращал топором и делал ложные выпады, отвлекая их внимание на себя, а Тариан стрелял. Остальные отступили, но недалеко, за коровник, их глаза тут и там поблескивали в лунном свете.       Молча переглянувшись, Тариан и Тиммел вернулись в сени, где их ожидала бледная Маэль в наброшенном на плечи платке. Только когда дверь закрыли и крепко заперли от непрошеных гостей, Тариан повернулся и хрипло спросил:       — Слыхал про нашу Волчую напасть?       — Да, — кратко подтвердил Тиммел.       Еще бы он не слышал. Об этом шла речь на суде, об этом болтали даже дети, с которыми он запускал волчки. Об этом повествовала, кажется, половина местных легенд, с которыми он успел познакомиться. Правда, до этого Тиммел думал, что легенды преувеличивают рост и бесстрашие животных. Теперь он понял, как ошибался.       Больше они этой ночью не спали. Тариан порылся у себя в комнате и вынес Тиммелу свое запасное ружье. Старенькое, но в хорошем состоянии.       — Тебе ведь уже приходилось стрелять? В волка попадешь?       — Попаду, — ответил Тиммел на вторую часть вопроса.       Они смастерили и зажгли факел для Тариана, Тиммелу и луны хватало для освещения, и предприняли еще одну вылазку. Зарубленный волк так и валялся у крыльца, даже мертвый зло скалился, а под его головой натекла огромная красная лужа, в которой кровь мешалась с подтаявшим снегом. Обойдя других мертвых волков, Тариан вышел на дорогу, настороженно озираясь.       Тиммел следовал за ним по пятам. Он был собран, внешне хладнокровен, но внутренне ликовал. С оружием в руках все ощущалось совсем по-другому, зло и весело. Как же он соскучился по этому ощущению!       Постепенно к ним с Тарианом присоединились другие мужчины, и у каждого в руках хорошее ружье. Некоторые имели трофейное происхождения. Крошечный Сеан, оказывается, не был так уж заброшен и изолирован от военных событий, как прежде думал Тиммел.       Пока что никто не пострадал от хищников, но необходимо было проведать несколько отдельно стоящих хуторов. Утром туда ушли хорошо вооруженные мужчины, другие весь день по очереди охраняли соседок, которым нужно было подоить коров, набрать воды и дров. Детей наружу не выпускали. К сумеркам все работы были переделаны, и посланные вернулись в двух случаях вместе с семьями, которые решили отсидеться у родственников в деревне, в двух с сообщением о том, что хуторские предупреждены, вооружены и будут выдерживать осаду на месте, и в последнем случае со страшной новостью — волкам удалось застать обитателей врасплох, они прорвались в дом, а после и в сараи…       Решено было дежурить круглые сутки, обходить деревню по трое. На огороды не соваться, незачем. А уж в дальние перелески тем более.       Тиммел молча присутствовал на всех обсуждениях. И после вслух никак не прокомментировал принятые решения, тем более что они показались ему вполне разумными. Слава богам, дарийцы в этой серьезной ситуации обошлись без обычного долгого обсуждения, споров и хвастовства.       Он был доволен тем, что его распределили на дежурства вместе с остальными охотниками и вообще теми, кто умел неплохо стрелять, и его участие не вызвало ни у кого протеста, было принято как само собой разумеющееся. От своей доли наметившегося развлечения он не собирался отказываться, а остальное его не касалось.       Каждому, наверное, ясно было, откуда росли корни у новой Волчьей напасти. Кровопролитные сражения поза- и прошлого года привели к тому, что хищники непомерно расплодились. Несожженные тела тарни, незакопанные и не заваленные камнями тела дарийцев и, прежде всего, павшие лошади послужили им пищей…       Пополнившимся годовалыми подростками стаям нужно было больше добычи, чем обычно, они расширяли свои охотничьи территории, заходя туда, куда раньше не решались. А потом пришла жестокая зима, холодная и снежная. Их обычная добыча, косули и олени, должно быть, откочевали далеко на юг. А глубокий снег мешал добраться до мышей и прочих мелких грызунов.       Волки — животные умные и осторожные. Но сейчас, доведенные до отчаяния, не находя в природе ничего, что могло бы утолить терзающий их голод, пришли сюда, к людям. Привлеченные сладким запахом из сараев и птичников, кружили вокруг Сеана, выжидая удобного момента или чьй-то неосторожности. Выхода у них не было, им оставалось только драться за выживание, убивать или умирать. Тиммел все это хорошо понимал, но не испытывал к ним ни малейшего сочувствия, памятуя о том, чье мясо они ели.       Он был готов к тому, что деревенские начнут бросаться обвинениями, связывая его, войну и волков в единое целое. Но даже если они так думали, то промолчали.              За дровами теперь отправлялись целые экспедиции, пока одни валили деревья, другие охраняли вырубку. В остальном всё больше все сидели по домам и выходили только днем, и под охраной патрулей бояться было особенно нечего. За последующие пару дней волки загрызли несколько легкомысленных собак, почти прорвались в один из коровников, недостаточно укрепленный, но ночной патруль застрелил троих крупных хищников и принудил остальных к отступлению. А однажды ночью волки удивительно тихо и быстро прорыли ход в овечий сарай и разорвали семерых овец. Нерадивый хозяин — кто же устраивает в таких помещениях простой земляной пол — ругался и рвал на себе волосы, но больше пока никаких жертв не было. В последующие ночи патрулям удалось убить еще нескольких волков, рыщущих прямо под окнами. Оставшиеся сделались осторожнее, но каждую ночь над деревней из конца в конец разносился вымораживающий вой, от которого многим жителям становилось не до сна. Маэль вставала с постели, выходила на кухню, кутаясь в одеяло, зажигала лампу, садилась на скамейку, подолгу сидела, рассеянно гладила собаку.       А вот Тиммел чувствовал себя полностью в своей стихии, замечательно бодрым и энергичным.       Не то чтобы он радовался этому нашествию, нет. Но все же привычная, надежная тяжесть оружия в руках, готовность и возможность отразить нападение, волнующее ощущение контролируемого риска и восхитительное чувство одержанной победы, когда одним выстрелом удавалось уложить очередного хищника… нравились ему, не могли не нравиться. Он был рожден для всего этого, это было частью его природы.       И даже мысли о том, что теперь-то он уж точно застрял в этой дыре на дольше, чем собирался, больше не вызывали досады. Только одно обстоятельство омрачало настроение.       Одна из хуторских семей, состоящих в родстве с Маэль, попросилась к ней на постой. Это и понятно, дом-то большой, и не сказать, что у них с Тарианом семеро по лавкам. По деревенским меркам так вообще пустой. Глава семьи, пасечник Донкат, рассчитывал на радушный прием, но был неприятно удивлен, обнаружив Тиммела, занимавшего в одиночку целую комнату, которая им не лишняя. И новый гость не постеснялся это удивление высказать вслух. Спасая покрасневшую и замявшуюся от этих слов Маэль от неловкости, Тиммел быстро сказал, что если она не возражает, он пока переберется на чердак.       Ему было совершенно ясно: пасечник хотя и дальний, но все же родич, ну а родичей, как известно, с одной стороны, не выбирают, а с другой стороны, помогать им — священный долг. Донкат в этом доме — свой, а Тиммел — никто, тут выбор совершенно очевиден, даже говорить не о чем. И незачем заставлять Маэль, от которой Тиммел, что ни говори, ничего, кроме добра, не видел, делать его.       На чердак вел небольшой люк, к которому теперь приставили стремянку. В низком пространстве, зажатом между потолком и крышей, — во весь рост встанешь разве что только посередине, в самом высоком месте — было, конечно, значительно холоднее, чем внизу, но этот недостаток компенсировался возможностью уединения. На чердаке когда-то хранилось сено, и его еще достаточно лежало по углам. В принципе, тут было даже уютно, если завернуться в несколько шкур и одеял — Маэль отдала Тиммелу все запасные, которые были в доме, несмотря на недовольное ворчание новых гостей — те боялись, что им не хватит на всю семью.       Семья была действительно большая — сам Донкат, его жена Вильма и шестеро детей — старший сын, подросток лет пятнадцати, потом подряд четыре дочери и пятая — последыш, значительно младше остальных.       Пасечник с женой расположились в освободившейся комнате, дети на кухне. Дом сразу наполнился и даже показался тесным. Повсюду оказались разложены вещи, натянуты веревки с сушащейся одеждой. Повсюду возились или ссорились между собой скучающие взаперти дети, гремели кастрюли и горшки, готовилась еда. Постоянно что-то падало, кто-то на кого-то натыкался или наступал на хвост зазевавшемуся Ранни, и бедняга душераздирающе взвизгивал…