В овечьей одежде

      Честное слово, ссылка на чердаке имеет свои преимущества, каждый раз думал Тиммел, вслушиваясь в отзвуки царящего внизу хаоса. Тут, наверху он отсыпался после ночных дежурств, не обращая внимания на шум и суету, воцарившиеся в некогда тихом доме Маэль и Тариана. Тут, закрыв за собой крышку люка и зарывшись в одеяла, мог чувствовать себя в покое и безопасности.       Он и за общий стол больше не садился, брал еду с собой наверх и вообще старался держаться как можно незаметнее: ему не нужны были сейчас конфликты внутри, в убежище, вполне хватало волков снаружи.       К сожалению, мир в доме зависел не только от него. Едва обосновавшись тут, Донкат принялся задавать Тиммелу и о Тиммеле все те вопросы, которые так старательно не задавали все это время Тариан и Маэль. И, если подумать, не задавали все остальные деревенские тоже, хотя должны были бы. Откуда взялся, чем занимался, почему торчит здесь...       Донкат задал их не один и не два раза и жаждал ответов. Но так и не получил. Тариан и Маэль мастерски переводили разговор на другое. Да и не могли они при всем желании рассказать то, чего не знали. А сам Тиммел все вопросы пасечника и обращения к себе, неважно какие, требовательные, бесцеремонные или притворно вежливые, просто «не слышал». Проходя через общую кухню, Донката и его домочадцев обходил стороной. Как мебель, как стол и стулья, не глядя на них, но при этом ловко избегая столкновений.       Было бы неплохо, если бы и они делали вид, что Тиммела не существует. К сожалению, семья пасечника не забывала о его существовании, но и не привыкала к нему. Даже дети пасечника — а уж детям он всегда умел нравиться, не прилагая к этому усилий — таращились или враждебно, или опасливо, кроме разве что самой младшей, девчонки лет пяти с тощими косицами и остреньким носиком. Она единственная провожала Тиммела заинтересованным взглядом, когда он поднимался по лестнице, старалась попасться ему под ноги, когда он проходил по кухне, вертелась в сенях, наблюдая за его сборами, пока отец не окликал ее недовольным голосом.       Вечером на кухне было как всегда шумно и тесно. Недавно вернувшийся с дежурства Тариан устало горбился на скамейке. Вокруг вился сын Донката, желающий поглядеть поближе на его ружье. Младшие дети играли на полу. Маэль с Вимой в четыре руки готовили ужин. Тиммел не хотел ждать, ему пора было заступать на свое дежурство. Проходя по кухне, чтобы перехватить кусок хлеба с копченым мясом, он, придерживаясь тактики избегания, привычно выбрал маршрут в обход примостившегося в углу пасечника. Тот как раз чинил другую скамейку, оглушительно стучал молотком и при этом многозначительно рассуждал, что вот, одни созданы для созидания и исправления, для того, чтобы делать что-то ценное. А другие даже если работают, то норовят выбирать такие занятия, чтобы рубить, колоть или всякую живность жизни лишать.       Вообще-то последнее могло бы относиться и к Тариану, но смотрел Донкат при этом исключительно на Тиммела.       А скамейку-то между прочим разломали его собственные отпрыски, значит, ему и чинить. При чем тут вообще Тиммел?       Так прошло несколько дней. Маэль выглядела совершенно счастливой. Дом, прежде тихий, оживавший по-настоящему только по вечерам, наполнился постоянным детским шумом, смехом и болтовней. И она чувствовала себя в этой атмосфере, как рыба в воде.       А вот Тиммел наоборот. Как-то, откинув люк, ведущий вниз, в кухню, он обнаружил, что лестницы, по которой он обычно спускался и поднимался, нет. Услышал издевательский смех и больше с холодным любопытством, чем с возмущением, осмотрелся. Ни Маэль, ни Тариана в кухне не наблюдалось, наверное, вышли по делам. Лестница была все еще здесь, но теперь стояла в дальнем от люка углу. Ее приспособили как сушилку, на ней были развешаны очередные постиранные тряпки. За столом по-хозяйски расселся Донкат.       Он смеялся, глядя вверх, на Тиммела. Его жена, хлопотавшая у печки, вторила ему. Их дети тоже участвовали в веселье.       От потолка до пола было не больше, чем полтора человеческих роста. Тиммел, не задумываясь ни на мгновение, спрыгнул вниз, пружинисто приземлился на деревянный пол, выпрямился и еще прежде, чем они успели отсмеяться, проскользнул мимо и исчез в сенях, на ходу накидывая свой овечий полшубок.       Собственно, эпизод был мелким. Ерундовым. Незначительным. Так пытался уговорить себя Тиммел, в ушах которого еще звенел чужой ненавистный смех. «Они же не всерьез надеялись запереть меня там, наверху? Зачем? Вынудить заговорить с ними, может даже попросить придвинуть лестницу назад? Думали, меня остановит такая высота? Низость! Ну а чего еще ожидать от дарийцев?! Это просто Маэль такая ненормальная, не такая, как все они. А остальные меня недолюбливают, даже если вслух не говорят. Все они! Ну… Не Тариан, конечно. И не дети. Но другие-то уж наверняка! А я-то… размягчился, расслабился до того, что начал путать своих и чужих, друзей и врагов, значит, сам и виноват», — злобно думал Тиммел. И дрова рубил со злостью. Дрова на сей раз принадлежали не Маэль, они были соседкины.       Кельва, соседка Маэль и Тариана, была еще крепкой вдовой средних лет. Ее единственный сын не вернулся с войны, а муж еще три года назад утонул во время паводка, спасая инструменты в сарае, «да к злым духам бы эти инструменты вместе с сараем, был бы лучше жив, да что уж теперь…»       Когда Кельва еще в начале Волчьей напасти негромко и спокойно поделилась с ним историей своей семьи, в частности, сына, Тиммел внутренне поежился. Да она же должна его ненавидеть, даже не зная, кто он на самом деле! Как Маэль вообще в свое время решилась поселить его в своем доме, имея такую соседку?! Не побоялась испортить с ней отношения?       Но вдова всегда вела себя так, как будто его присутствие не смущало ее. За расчищенный от снега двор или дотащенные до дверей саночки благодарила так же сердечно, как и другие соседки. А ведь будь ее сын жив, ей бы не понадобилась чужая помощь. Впрочем, вдова и сейчас работала за двоих или за троих, ее хозяйство выглядело не хуже, чем у других.       В данный момент она, плотно укутанная в меха, стояла на крыльце с ружьем наперевес. Пока он колол дрова, бдительно обозревала окрестности — волки обычно появлялись ближе к вечеру, а днем прятались, но опыт говорил, что даже в центре деревни следует быть настороже. Зная Кельву, Тиммел нисколько не сомневался, что он под надежной охраной.       — Ты у него пальни над ухом, чтобы не отлынивал и работал побыстрее! — с усмешкой посоветовал подошедший со стороны дома Маэль и Тариана пасечник. Он навалился на ограду, разглядывая Тиммела именно так, как тот терпеть не мог. Так, как будто Тиммел был зрелищем.       Сцена удивительным образом напоминала разыгравшуюся в начале зимы, но ощущалась совсем по-другому. Если парнишка, вздумавший тогда позадирать Тиммела, только позабавил и едва ли не умилил, как щенок, который вызывающе тявкает, стараясь казаться грозным и большим… то Донкат вызывал настоящую ненависть.       Нет, все было совсем не так, как тогда. Но сгустившееся в воздухе напряжение, как и в тот раз, разбила женщина. Кельва обратилась к Тиммелу громко и преувеличенно ласково, делая вид, что не слышала слов Донката:       — Спасибо тебе за помощь, теперь мне этих дров надолго хватит! Заходи в дом, угощу тебя, а то я как раз наготовила столько, что одной нипочем не съесть.       Вот так Тиммел очутился за столом, в доме Кельвы. Он был тут в первый раз, раньше избегал этого под тем или иным предлогом, памятуя о сыне вдовы. А сейчас получилось, что и выхода особенно нет. Тиммелу определенно пора было передохнуть от общества Донката, а то как бы беды не случилось.       Домик оказался внутри совсем маленьким, большей из двух комнат как раз хватало для того, чтобы паре людей разместиться за столом. Но печь была хорошо натоплена, зимнее солнце светило в окошко, овощи с олениной таяли во рту. Пока Тиммел ел, женщина задумчиво рассуждала:       — Вот погоди, дней через десять, ну самое позднее двадцать потеплеет! Волки уйдут, а за ними и Донкат отправится назад, на свой хутор, к пчелам. Им, пчелкам, никакие волки не страшны! Спят себе до весны крепким сном. Вот бы и нам так!       Потом вздохнула, как будто угадав, о чем он думает:       — Я бы тебя охотно оставила пожить у себя! И мне спокойнее Волчую напасть пережить, и тебе Донкатову… Но я живу одна! Народ начнет говорить всякое. Ведь люди и сами знают, что ерунда, но будут от нечего делать болтать, мести языками, сочинять подробности. Они не посмотрят ни на мой возраст, ни на то, что ты итарк! — в ее устах даже оскорбительное словечко прозвучало не злобно. — Никто из болтунов сам не верит в свои выдумки, а все равно болтать будут!

      Тиммел до вечера болтался по деревне, но не просто так, а занимался всякими полезными делами: укрепил еще лучше и без того массивную дверь Кельвы, натаскал воды для всех соседей. Ночью он патрулировал деревню вместе с несколькими парнями и даже тем, кто учил его, как не смотреть на девушек. Вернулся в дом на рассвете, ощущая всеобъемлющую усталость и совсем позабыв о неприятных соседях. Лестница стояла на прежнем месте, но Тиммел даже снизу учуял запашок. Но все же полез наверх, чтобы убедиться окончательно, что его лежащие на чердаке одеяла, даже сено за время его отсутствия оказались вымазаны навозом.       Пальцы сами собой сомкнулись на ружье, сделалось горячо, яростно и по-особому весело. И совершенно ясно, что делать.       «Стоп, — мысленно остановил он самого себя, как наяву представляя чистый, тщательно вымытый Маэль пол, покрытый несмываемыми красными пятнами. — Стоп, так не пойдет. Маэль мне этого не простит…»       И, к сожалению, она не простит, даже если Тиммел прикончит ее родственника снаружи. Он усилием воли отлепил руку от оружия, спустился в кухню, избегая даже смотреть в сторону Донката и его жены, подучивших детей испоганить его единственное убежище. Оба помогали Маэль чистить овощи на всех.       Сидели рядышком, на скамейке, как ни в чем не бывало. Подчеркнуто оживленно и весело болтали. Донкат как раз пошутил о чем-то, и его жена рассмеялась неестественно громким смехом. Дети косились на Тиммела в предвкушении скандала.       «А ведь пасечник… не понимает, с кем он связался. Ему даже невдомек, что его жизнь только что висела на волоске, — внезапно догадался Тиммел, — он дразнит меня, не догадываясь, что я только что собирался его убить на месте.»       — Пойду прогуляюсь по деревне! — ровным тоном сообщил он Маэль, привычно обращаясь к ней и только к ней, и торопливо выскочил наружу. Та удивилась, наверное — после целой ночи на улице он уже должен был нагуляться досыта — окликнула его, но Тиммел не обернулся.       Был прекрасный морозный день. Тиммел все таким же стремительным шагом прошел всю пустынную улицу, потом свернул на тропку, тянущуюся вдоль огородов. Он шагал, похрустывая ледяной крошкой, сам не зная, куда идет. Оставив позади деревню, ненадолго задержался у речки, посмотреть на покрывающий ее толстый слой белого льда. Понюхал ветер, дующий с полей. Разочарованно вздохнул. Пахло снегом, холодом и больше ничем. Ни малейшего признака приближающейся оттепели.       Тиммел не боялся встречи с волками — во-первых, сейчас день, во-вторых, он хорошо вооружен, в-третьих, вообще не боялся. Честно говоря, он был бы даже рад этой встрече, потому, что ему все еще хотелось хотя бы кого-нибудь убить! Но зверюги как будто почуяли его настроение и где-то затаились.       Пришлось миновать общинное поле и углубиться в редкий перелесок, что было уже довольно безрассудно. Но волки, видимо, твердо решили сегодня ни в коем случае не попадаться ему на пути.       Вокруг было тихо, только где-то далеко стрекотнула сорока и смолкла. От блеска солнечных лучей, которые свободно проходили сквозь голые кроны деревьев, красиво подсвечивая снег, глаза невольно щурились, а губы расплывались в улыбке. Тиммел подобрал из сугроба толстую ветку и постучал ею по ближайшему стволу. Ни для чего, просто потому, что ему так захотелось. Звук вышел звонкий, а дерево немедленно ответило на шалость, сбросив пригоршню снега, который обжег щеки и шею сзади, запорошил ресницы. Что ж, поделом мне, уже почти беззлобно подумал Тиммел.       Внезапно остро захотелось поговорить с кем-то, кто сможет его понять полностью, безоговорочно. Поговорить со всей прямотой и откровенностью. На родном языке. О том, что волнует.       Но поговорить было совершенно, то есть абсолютно не с кем. И только чтобы не разговоривать с самим собой, Тиммел решился обратиться к Великим тарнийским богам.       По-хорошему, делать это следовало под защитой святилища. Но за этим дело как раз не стало. Тиммел посмотрел на ветку, все еще зажатую в руке… и обвел ею круг. Затем еще один, пошире. Вот и священный храм. Вернее, это все еще был начертанный на земле двойной круг, но с Тиммелом внутри он по всем канонам становился равным храму. И так, стоя в тишине зимнего леса, с неловкой усмешкой и все еще сжимая в руке ветку, Тиммел начал разговор:       — Возможно, вас интересует моя судьба, возможно, вы к ней не равнодушны... Если это не так, сожалею, что побеспокоил вас, впрочем, в этом случае вы и так не обратите на меня внимания... Только... Если вы наслали все эти полчища волков лишь ради того, чтобы я мог снова почувствовать себя полезным и полноценным, то вы в своей божественной щедрости сильно перестарались.       Боги, как обычно, безмолвствовали и вообще никак не проявляли своего присутствия.       — Не то чтобы я впал в грех неблагодарности, — продолжил свою мысль Тиммел, — но мне лично, чтобы не скучать, хватило бы десятка, ну, пускай двух. Возможно, вы хотели как лучше, но в результате ваших стараний многие пострадали. К тому же явился Донкат, и сами видите, как оно все повернулось... Вы скажете, наверное, что это не трагедия и даже не испытание. Просто смешной и мелочный эпизод. Человек, который и сам не знает, чего добивается, и на которого после всего, что со мной было и могло быть, грех жаловаться. А я и не жалуюсь, нет, просто не понимаю, как теперь себя вести.       Если же вы тут ни при чем, то для вас был бы подходящий момент что-то предпринять во исправление сложившегося положения. Как насчет небольшой оттепели, я уже про весну и не говорю?       Над головой опять стрекотнула сорока, громко и явно насмешливо. Вот, мол, тебе и весь ответ! Тиммел криво улыбнулся, отбросил ветку в сторону и сам одним прыжком оказался снаружи, не разрушив начертанные круги. Пора было возвращаться в деревню, хотя и не слишком хотелось.