В овечьей одежде

      Крики и пререкания Тиммел заслышал еще на подходе к деревне. Орали так, что он подумал: волки, пожалуй, и ночью не появятся. Он бы на их месте сегодня точно оставался в лесу.       Тиммел узнал голоса Кельвы, Тариана, Донката, их жен и еще доброй дюжины соседей. Судя по тому, что некоторые из них успели охрипнуть, спор на морозе длился уже долго.       Не доходя нескольких домов до эпицентра событий, Тиммел замедлил шаг и притаился за сараем. Он догадывался о причине, по которой дарийцы ссорятся друг с другом, и совершенно не желал сейчас попадаться им на глаза. Кроме того, если он желал знать, о чем конкретно идет речь, то мог все прекрасно расслышать и отсюда.       Донкат был возмущен тем, что Тиммел жив, на свободе, вооружен, и что местные носятся с ним так, как будто уже забыли весь вред от итарков, и поборы, и вековые обиды, да и саму войну… Пасечник подробно и уже, видимо, не в первый раз объяснял деревенским, как глупо они поступают.       «Надо наконец вывести его на чистую воду! Что значит «столько волков уложил»?! А на ком он, по-вашему, натренировался так стрелять? Об этом вы подумали?       Детям он нравится?! Да в своем ли вы уме, подпускать к нему детей и позволять заморочить им голову? Дети-то на внешнее падки, а всей сути не видят. Да и вы такие же!       Он ведь на все способен, как вы не понимаете? По глазам ясно, что для него человека убить легче, чем свечку затушить», — горячился Донкат и был прав, конечно, даже не подозревая сам, насколько…       Он вообще во всем был прав. Но, к удивлению Тиммела, собравшиеся на улице соседи упорно не соглашались, хотя и не могли оспорить его аргументы по существу. Вот поэтому и длилась ссора так долго, и никто не умел переспорить другого. Тариан, видимо, уже устал от всех этих криков и споров, потому что он неожиданно спокойно и с окончательной твердостью в голосе объявил:       — Вот что, хватит судить да рядить! Вижу, вам тесновато стало у меня в доме. Значит, сделаем так: Донкат с Вимой переселяются к Кельве! Вас двоих она как-нибудь стерпит. А дети останутся у нас с Маэль. И итарк тоже.       — Да как же это?! — задохнулся возмущением Донкат, — да кто же их защитит от него в случае чего?!       — Мы с Маэль рядом, присмотрим за ними! — сухо пообещал Тариан.       — Не хотят спать в кухне, так могут спать наверху, на чердаке! После того, как отчистят мои загаженные одеяла, — решительно заявила Маэль.       — Да там же холодно! — ахнула Вима.       — Ничего, итарк же там спал, значит, и они тоже могут! — крикнула Кельва и соседки одобрительно зашумели.       — Да что же вы так с нами?! Как можно семью разделять, родичей из дома выгонять?! — растерялся Донкат — Это против всех законов гостеприимства!       — А по-моему, ты уже достаточно злоупотребил нашим гостеприимством! — отрезал Тариан. И тут в наступающих сумерках прекрасным аккордом, подтверждающим сказанное, прозвучал волчий вой.       Мгновенно убежденные, люди разошлись, кто дежурить, кто по домам, даже Донкат не задержался поворчать.       Без него в доме сразу сделалось спокойнее. Дети первое время шарахались от Тиммела, но быстро привыкли и, как он и мечтал, перестали замечать.       Кроме младшей, Неты. Теперь, когда строгого отца не было рядом, она всякий раз, поймав взгляд Тиммела, робко улыбалась ему. А глаза у нее были того же редкого оттенка, как у Маэль.       Та же явно выделяла девочку из остальных. Сама заплетала ей косички, помогала мыться. И не только потому, что Нета была самой младшей. Обе подолгу шептались друг с другом, вместе пряли, дружно разматывали нитки, и Нета, согретая непривычным вниманием, обращенным только на нее, сияла, как маленькое солнце. А однажды Маэль испекла для девочки творожного зайца. Ну это вышел заяц так заяц, настоящее произведение искусства. Глаза у него были из сладких сушеных брусничин, сторожкие ушки на макушке, казалось, вот-вот стриганут, а уж какой у него получился роскошный розовый брусничный нос…       Другие дети тоже получили фигурки зверушек, но ни одна из них не могла бы сравниться с Нетиным зайцем. Такого и в городе на ярмарке не купишь.       Старшие, конечно, заметили особое отношение к Нете. Дети в таких случаях бывают очень наблюдательны. Наблюдательны и ревнивы. Не осмеливаясь высказать недовольство открыто, они попробовали шпынять младшую. Но всегда покладистая с детьми Маэль неожиданно твердой рукой навела среди них порядок.       Как ни странно, Донкат после переселения не озлился, а наоборот, успокоился. Замечая Тиммела через ограду, разделявшую соседние участки, он бормотал что-то вроде приветствия, а после равнодушно отводил взгляд. Неужели пасечника просто раздражало присутствие Тиммела рядом, точно так же, как раздражало Тиммела его присутствие?       Однажды вечером, когда дети, которых все еще не выпускали наружу, наконец угомонились и улеглись, Маэль села за прялку. Тиммел устроился рядом безо всякого дела, просто за компанию, и они повели длинный, неторопливый разговор о коровах, о шерсти, о скорой оттепели, должна же она когда-то случиться. В тишине ритмично поскрипывала прялка, дом отвечал уютными вздохами, слышалось сонное детское дыхание, все было в полном порядке, но что-то мешало…       Тиммел изучающе покосился на внезапно притихшую Маэль. На ее доброе лицо легла тень. У рта наметилась новая, горькая складка. Что еще случилось?!       Может, она сегодня устала, дети и их выходки утомили ее? Нет, не похоже это на Маэль…       А может быть, разговор незаметно для него ушел куда-то не туда? Он ведь не сказал ей ничего обидного или огорчительного?       Чтобы удостовериться, Тиммел мысленно перебирал свои последние реплики, тщательно обдумывая каждую. Оттепель, вот оно! Оттепель и то, что она подразумевала. Наступит оттепель, и все вернутся, куда им положено: волки откочуют подальше на север, а Нета со своими родителями уедет на пасеку. Маэль потеряет ее…       — Я бы так хотела подарить Нете что-то на память, — доверительно шепнула Тиммелу Маэль, оглядываясь на спящих детей. — Что-то особенное, ценное, но…       Она не договорила, но Тиммел прекрасно понял ход ее мыслей, да и чего тут было не понять? Что бы ни подарила Маэль малышке, велик риск, что это у нее отберут. Или сестры, если это будет игрушка, из ревности и зависти. Или родители, если деньги, или дорогая шкура, или украшение. Не присвоят, конечно, но положат подальше, в сундук, на вырост. Это будет Нетина вещь, и все же не ее.       Маэль опустила глаза, но даже по тому, как она прядет, по движениям ее пальцев, даже по наклону головы чувствовалась печаль. Нужно было срочно исправлять положение.       — Я знаю, что можно подарить Нете, — сказал Тиммел. — Что-то особенное, что у нее никто никогда не отнимет.       Как же вытаращились остальные дети Донката, когда через пару дней утром после завтрака Маэль усадила девочку за стол и положила перед ней гладкую дощечку, покрытую слоем воска. Тиммел уселся напротив.       — Я научу тебя читать.       Когда эта идея пришла ему в голову, то сперва показалась просто прекрасной. И Маэль она понравилась, женщина буквально загорелась ею. Тайком изготовила дощечку, чтобы сделать девочке сюрприз. Не пожалела пустить на это дело настоящую восковую свечку. И Тариан, которого они посвятили в свои планы, одобрил их.       Нета в свою очередь тоже пришла в нескрываемый восторг от перспективы обучиться грамоте. И от того, что учить ее будет Тиммел. И тогда она после возвращения на пасеку сможет обмениваться с Маэль посланиями, та ведь умела читать…       То есть все были за, все были воодушевлены и никаких препятствий намеченному не намечалось. А ведь Тиммел должен был бы знать заранее, что как раз те планы, которые на первый взгляд всем нравятся и выглядят безупречно, на практике оказываются не такими уж безупречными! А некоторые и вовсе не способны претвориться в жизнь.       Кто, ну кто ему сказал, что у него получится то, чем он никогда в жизни не занимался?!       Казалось бы, что такого, выучить восемьдесят один слоговой символ и научиться складывать их в целые слова, но после первого урока совершенно деморализованный Тиммел уполз к себе, плотно закрыл дверь, чтобы никто к нему не совался, лег и уставился в потолок. Может, зря он сразу напугал малышку таблицей? Ну это же не может быть так сложно… А как же иначе это объяснить? Или он самый негодный учитель на свете, или эта милая маленькая девочка ужасно, просто невозможно, невыносимо глупа. Может, не мучать ни ее, ни себя?       Но Тиммел никогда не умел принимать поражения, поэтому на следующий день состоялся еще один урок, который оказался не менее мучительным. А потом еще один и еще… Случалось, Тиммел вскакивал со стула и без оружия и верхней одежды выскакивал во двор, на мороз, и прохаживался взад вперед, чтобы немного прийти в себя и успокоиться. Случалось, Нета роняла исцарапанную дощечку под стол, уползала ее искать и там терялась до самого ужина.       И все же они зубрили и зубрили символы, выцарапывали их на стенах — Маэль не возражала, а Тариан рукой махнул. Тиммелл обдумывал новые способы донести до девочки то, что он хотел донести:       — Это — «не». А это — «та», ты же помнишь... Ну вот, а вместе что получается? Быстрее скажи. Еще быстрее!       И вот так, потихоньку, полегоньку, пускай до обидного медленно, дело все же шло вперед. По крайней мере то, что один раз было выучено и понято, оставалось в памяти.       И еще помогало, что Нета ужасно гордилась собой. Никто из ее старших сестер и братьев не умел читать, а она уже почти умела. Тиммел, сам честолюбивый, это качество в ней безоговорочно одобрял и еще больше разжигал: «Ты их тоже потом научишь, если, конечно, они будут хорошо себя вести… шептал он девочке на ушко. И вообще, ты вырастешь и станешь учительницей!»       — Учительницей? — фиолетовые глаза Неты расширялись от восторга.       — Ага, первой учительницей на всем Пандари!       Такая сказочная перспектива еще прибавляла девочке усердия.       Дни шли, снег не таял, но вроде бы немного потеплело, мороз перестал кусать щеки. Волков уже пару дней не видели ни в деревне, ни возле, и было решено, что они откочевали назад в лес и нужды в патрулировании больше нет. А уж когда неожиданно, как-то резко солнце засияло сквозь облака и снег стал буквально на глазах оседать и расползаться, стало ясно, что весна наконец наступает. Донкат собрался назад к своим пчелам.       Нета с утра сидела надутая и ничего не ела, хотя Маэль приготовила детям на прощание сладкую кашу с медом и орехами. Маэль сама вывела ее наружу за руку, приговаривая, что ей еще надо научиться делать восковые дощечки, чтобы и дальше тренироваться. Чего-чего, а воска на пасеке с избытком. Нета тонким голоском обещала писать ей письма и передавать с каждым, кто будет заезжать на пасеку…       После долгих споров и пререканий, а как же без них, а также пересаживаний семья Донката наконец погрузилась в повозку, и повозка тронулась с места. Нета, усаженная сзади, долго оглядывалась на дом Маэль и Тариана.       Дни за этим пролетели, только успевай оглядываться, и одним весенним вечером Тиммел тоже вышел в путь, чтобы навсегда покинуть эти места. Сшитая Маэль котомка оттягивала плечи. И она, и соседки наперебой насовали туда всяких припасов, хотя в деревне по весеннему времени оставалось их не так уж и много. А еще у него было с собой ружье, из которого стрелял по волкам. «Оставь себе», — сказал Тариан, когда Тиммел попытался его вернуть. — «Пригодится в дороге…».       Подойдя к широкой полосе кустарника, окутавшегося еле заметной зеленой дымкой, Тиммел остановился. Пересвистывались птицы, в глубине кустарника, на болоте отчаянно громко квакали лягушачьи самцы, наперебой призывая самочек: «Выбери меня, заметь меня, ко мне, сюда, вот он я!» Сильно пахло оттаявшей, сырой еще землей… Тут и там через завалы прошлогодних пожухлых листьев выглядывали первоцветы, яркими пятнышками на бледно-коричневом фоне.       Тиммелу бы идти дальше, не теряя времени, пользоваться теплым весенним днем, а он долго вглядывался назад в беспорядочно рассыпанные домики, над которыми поднимались дымки.       Он не сожалел и даже не думал ни о чем, по крайней мере ни одна связная мысль не сложилась в голове, просто стоял и смотрел. Но дорога звала. После первых дней, проведенных в ней, непонятная тяжесть на сердце окончательно отпустила. Домики затерявшейся где-то на болоте деревни и их обитатели сделалась для Тиммела просто воспоминанием, а путь, лежащий впереди, с его опасностями, неожиданностями и тяготами, ведущий к намеченной цели — настоящим, его единственной реальностью.