Твоя вера - моё спасение

— Ты опять не выспалась, Розария, — мягко упрекнула Барбара, подходя ближе и заметив тень под глазами сестры. — Неужели снова всю ночь патрулировала? — Или молилась за чью-то грешную душу, — пробормотала Розария, зажигая свечу у бокового алтаря. — Хотя нет… это ты у нас святая, а я просто курю у окна и смотрю, как мир идёт к чертям. — Розария, это… не очень вдохновляет на утреннюю молитву, — пожала плечами Эйвери, пытаясь сдержать улыбку, пока завязывала ленточку на рукаве своего облачения. — Но спасибо за честность. — Зато искренне, — ухмыльнулась та, наконец взглянув на меня. — А ты, Эйвери, опять встала с петухами. Кто тебя гонит-то, а? — Просто люблю тишину перед хором, — честно ответила та,—И Барбара всегда приходит рано. Я не хочу, чтобы она делала всё одна. — Вот видишь? — вмешалась Барбара, с сияющей улыбкой. — Она настоящая помощница! Её голос стал крепче, ты слышала вчерашний финал гимна? — Хм, — Розария хитро прищурилась. — Если и стал, то явно не без вмешательства Далии. —Дьякон Далия просто помогает с распевками… и текстами… и… ну, с организацией,—ответила Эйвери, чуть краснея.  — Угу, — протянула Розария, выдыхая дым,—Он помогает тебе так же, как вино помогает Венти — держаться на ногах. Эйвери тихонько засмеялась и покачала головой, вспоминая вчерашнюю сцену, где Дилюк буквально выкинул из таверни Венти, который был в стельку. После этого Эйвери тащила его на своей спине в церковь, дабы тот выспался нормально и протрезвел.  Барбара, всплеснув руками, вспоминала сцену уже в церкви:  —О, Архонты! Я никогда не думала, что человек может играть на флейте, будучи настолькопьяным! Он же пытался устроить концерт прямо на лестнице! — Он сказал, что “звезды велели”, — усмехнулась Эйвери, а голос её всё ещё был тёплым. — А потом стал жаловаться, что лестница фальшивит. — Венти такой, — вздохнула Барбара, с нежностью. — Но всё же… хорошо, что он тебя слушается. Он никого не слушается, кроме тебя и… может быть, Далии. Когда у того особенно мрачное выражение лица. Эйвери вспомнила недовольное лицо Далии, которое ей приходилось видеть очень редко и то вообще не в свой адрес, а скорее в сторону Венти. Вчерашний день был настолько забавным, что сама Барбара смеялась с бродяжки, хотя постоянно ругала его, если он приходил слишком пьяным в церковь и шумел.  —Ну, в конце концов, он бард.. пьяница.. у него свои проблемы,—примирительно заметила Барбара, сложив руки перед собой,—Джинн сказала, чтобы я с ним не ссорилась из-за пустяков. Хотя это вовсе не пустяки… особенно когда он сломал лиру.  —Он назвал её «сиреной»,—хмыкнула Розария, стряхнув пепел с сигареты. — А потом попытался починить её зубочистками. Мне кажется, у него просто… творческий кризис. Или он сам — кризис в человеческом обличье. — Розария! — ахнула Барбара, но в голосе её больше звучало смущённое веселье, чем осуждение. — Что? — пожала плечами та, — Зато опять честно. — Я думаю, он просто одинок, — тихо сказала Эйвери, глядя на витражи, сквозь которые мягко стекал утренний свет. — Даже если его всё время окружают люди. Иногда это ощущается… особенно в его песнях. На мгновение повисла тишина. Лишь ветер за окнами колыхал ставни. — Эйвери, ты слишком чувствительная для нашего храма, — с ласковой улыбкой сказала Барбара, дотронувшись до её плеча. — Но это, наверное, и делает твой голос таким светлым. — Не перехвали, — усмехнулась Розария. — А то наша Эйвери совсем возгордится и начнёт сочинять баллады про Венти с лирой и зубочистками. — Я уже записала первую строчку, — с невинной улыбкой добавила Эйвери. — “Ода тому, кто пел с лестницы и спорил с дверью…” — Господи, — выдохнула Барбара и закрыла лицо ладонями. — Аминь, — добавила Розария и всё же улыбнулась краешком губ. Тонкий звон колокольчиков, развешанных у входа, предвестил чьи-то шаги. Барбара подняла голову первой, и сразу же расправила плечи, будто вспомнив, что уже давно пора вернуться к делам. — Далия, — с лёгким удивлением и ноткой смущения произнесла она. Эйвери обернулась — и правда, в дверях стоял Далия. Его взгляд был сосредоточен, спокойный… и всё же, как всегда, чуть-чуть задержался на Эйвери. —Доброе утро, сестры, — произнёс он, тихо, но отчётливо. — Надеюсь, разговор о музыкальных инструментах не мешает молитве? — Только вдохновляет, — быстро отозвалась Барбара, пряча улыбку. Эйвери тихо посмеялась, закрыв ладонью рот, вспомнив о недавнем разговоре про Венти.  Далия замер всего на миг, глядя, как она смеётся. В этом коротком жесте — ладонь у губ, глаза, полные света, тонкие плечи, дрожащие от сдержанного смеха — было что-то, что заставило его грудную клетку сжаться. Почти больно. Почти сладко. Он шагнул ближе — неспешно, но целенаправленно.  —Ты сегодня особенно светишься, — негромко произнёс он, почти шёпотом, и только для неё. — Или это всё утренние молитвы? —Возможно,—уклончиво ответила Эйвери, не глядя в глаза.  Он чуть склонил голову, будто изучал её так же внимательно, как в храме изучают редкую икону, найденную в забытых катакомбах. В его взгляде не было ничего явно недозволенного — и всё же… Эйвери почувствовала, как по коже прошёл лёгкий озноб, когда он вновь заговорил: —Надеюсь, что вы здесь не высмеиваете Анемо Архонта,—тихо прошептал Далия, что услышала только Эйвери, но затем сказал для всех,—Пойду проверю свечи у центрального алтаря. Убедитесь, что все тексты для хора лежат на месте. — Конечно! — кивнула Барбара и метнулась к столу, проверять партитуры. А Эйвери ещё долго стояла на месте, будто к полу прибило. Даже Розария, молчаливая обычно, метнула на неё короткий, внимательный взгляд. Розария, скрестив руки на груди, прищурилась, отпивая глоток из своей кружки с чем-то явно неосвящённым. —Он тебя ест глазами, как будто пост забыл, — пробормотала она, едва слышно, но достаточно, чтобы Эйвери вздрогнула. —Розария! — зашипела та в ответ, мгновенно покраснев. — Это… не так. Он просто… строгий. Наблюдательный. —Ага. Особенно наблюдателен, когда ты поёшь. Или когда проходишь мимо. Или когда дышишь, — усмехнулась та и отвернулась, направляясь к задним скамьям. — Но ты праведная девочка, не волнуйся. Пока сама к нему не подойдёшь, он будет только смотреть. И мучиться. —Что за бред… — пробормотала Эйвери, прикрывая лицо папкой с нотами. Но мысль уже проросла, как неосторожно оставленное семя в доброй почве. Аромат ладана уже не перебивал лёгкое чувство тревожной сладости, поселившееся в груди. Словно в подтверждение своих слов, Розария, проходя мимо Далии, едва заметно наклонилась к нему: —Надеюсь, ваши молитвы столь же чисты, как взгляд, которым вы сверлите мою коллегу. —Смотря на кого молюсь, сестра, — спокойно отозвался он, не поднимая глаз. Барбара тем временем, суетясь у нот, всё же бросила взгляд на Эйвери: —Ты точно в порядке? Лицо у тебя… как у Венти, когда тот понял, что перепутал сидр с уксусом. —Я… просто переживаю за хоровую часть, — соврала Эйвери, сглотнув. — Вот и всё. Но в следующую секунду она почувствовала: за её спиной снова — взгляд. Острый, пронизывающий. Она знала, чей. Эйвери не хотела поворачиваться, поэтому подошла к Барбаре, дабы помочь. Барбара приняла её помощь с благодарной улыбкой, но искоса всё же посмотрела на неё с лёгкой обеспокоенностью. Эйвери старалась сосредоточиться на партитурах — поправляла их, раскладывала по порядку, выискивала зацепки в чернильных строках, будто там могла скрываться защита от волнения. —Если хочешь, можешь петь со второго ряда, — тихо предложила Барбара, будто подслушала мысли. — Рядом с Лин. Она сегодня, кстати, пришла с четырьмя перьями в волосах и сказала, что это “знак избранной”.  —Спасибо,—кивнула Эйвери. — Но я останусь спереди. Барбара кивнула в ответ, но не стала спорить.  Служба началась. Служба началась с первого перелива колоколов. Звон их прокатился под сводами, наполнив пространство вибрацией, почти физически ощутимой — будто само здание храма дышит, просыпается. Хор выстроился в два ряда перед алтарём. В первом — Эйвери, чуть левее центра, рядом с Вики. С другой стороны от Эйвери стояла Николь — светловолосая, с тихим голосом, но почти идеальным слухом. Позади них, во втором ряду, расположились Лин с теми самыми перьями, Фриди — всегда чуть не в такт, но с неподдельным усердием, и Мелена, чья искренность в пении порой заменяла технику. Барбара дирижировала с лёгкой улыбкой, ловко улавливая ритм и дыхание хора. Она часто так делала, дабы научить новеньких петь.  Зал наполнялся голосами. Высокий свод улавливал звуки и возвращал их мягким эхом, будто Архонты слушали, склонившись ближе. Далия стоял у ступеней, чуть сбоку, но в пределах прямой линии с Эйвери. Как дьякон, он следил за алтарём, помогал с молитвами и поддерживал порядок. Но взгляд его — несмотря на внешнюю сосредоточенность — не раз задерживался на певице в первом ряду. Во время смены псалма он подошёл ближе, тихо поправляя один из подсвечников, будто бы просто исполнял свой долг. Но шаг его оказался чуть вбок — ближе к хору.  И в тот момент, когда хор замер в краткой паузе перед новой строфой, кто-то из младших помощников. Кажется это была Фриди. Она задела Далию локтем. Он пошатнулся — и, чтобы не упасть с уступа лестницы, инстинктивно схватил ближайшую опору. Эйвери. Руки дьякона коснулись её — сначала запястья, затем, в следующий миг — тёплая, уверенная ладонь легла ей на талию, поддерживая.  —О Боже мой!—прошептала Эйвери, боясь, что сейчас упадет, но в итоге осталась стоять на месте, несмотря на прилипшего дьякона.   —Прости, — снова сказал он, и голос его теперь звучал тише, но глубже, словно неуверенный, будто сам себе не поверил, что позволил это. —Ты… ты в порядке? — прошептала Эйвери в ответ, не поднимая глаз.  Он медленно отступил, оставляя после себя пустоту.  —Да. Пой дальше,—сказал Далия, выпрямляясь. Его голос вновь был спокоен, дьяконский, почти ледяной. И только кончики ушей у него выдали: он был смущён. Ноты снова зазвучали, но Эйвери пела почти на автомате — рот повторял знакомые строки, а мысли всё ещё оставались там, в одном странном, слишком долгом касании. Сердце билось в такт не музыке, а воспоминанию. Она чувствовала: под взглядом Далии теперь нет ни тени случайности. Только ожидание. Служба длилась долго, как будто время решило растянуть каждый куплет, каждый аккорд. Когда же последняя молитва была пропета, хор начал медленно расходиться, прихожане — покидать храм, и только запах ладана и воска остался висеть в воздухе. Эйвери собирала ноты, когда услышала приближающиеся шаги. Остальные уже вышли в притвор, оставив храм полутёмным, в переливающемся свете витражей. Лёгкий ветер с улицы колыхнул тонкую тюль у дверей, и в этом шорохе она услышала его голос — чуть тише, чем обычно: —Если бы я действительно упал… ты бы меня поймала? Он стоял чуть поодаль, прислонясь плечом к колонне, руки скрещены, как будто просто мимо проходил.  Эйвери подняла взгляд, наконец позволяя себе улыбнуться.  —Смотря, с какой высоты падать собрался. Если со второго яруса — возможно. А вот если с небес… тут уж сам Барбатос решать будет. На лице Далии дрогнула улыбка. На долю секунды — настоящая, тёплая, почти мальчишеская. Но он быстро взял себя в руки. —Значит, если с небес — ты просто встанешь в хор и споёшь погребальный гимн? —Неа, — пожала плечами Эйвери. — Спою балладу. Весёлую. С зубочистками и лестницей. В духе вдохновения. —Чего?—не понял дьякон.  —Вдохновения, — повторила она с самым невинным выражением лица. — Вдохновенно страдать — почти искусство. Ты справился бы. Далия прищурился, прикусив губу, как будто пытаясь решить — обидеться или засмеяться. —Ты становишься опасной, сестра Эйвери, — наконец тихо сказал он. — Сначала молитвы, потом — шутки. Ещё немного, и я запишу тебя в список искушений. Эйвери вспомнила о том, как Розария жестоко пошутила над Барбарой насчет списка искушений, который угрожала Барбара ей. Розария тогда ответила очень двусмысленно, что Барбара на минуту растерялась, а затем её щеки вспыхнули краской.   —И мне придется вымаливать у тебя прощения насчет своих грехов?—невинно уточнила она, делая вид, что поправляет нотную тетрадь. Далия замолчал в течение нескольких долгих минут, что Эйвери пожалела, что ляпнула вообще что-то в духе пошлости или шалости. Его лицо вновь стало непроницаемым, но под этой маской что-то сдвинулось.  —Значит я всё же запишу тебя в список грешниц,—в его голосе не было привычного лукавства,—Уж больно мне не нравятся непокорные девушки.  Эйвери замерла, почти физически почувствовав, как что-то изменилось в атмосфере между ними. Будто кто-то задул свечу. Он смотрел на неё с непривычной суровостью, в которой читалось нечто большее, чем просто раздражение — боль, обида, ревность… или всё вместе. —Прости… — выдохнула она, не зная, за что именно, и всё же чувствуя вину. Далия чуть отвёл взгляд, но голос его остался холодным: —Я просто не хочу, чтобы ты превращалась в кого-то, кем ты не являешься. Не подражай тем, кто смеётся, когда нужно молиться. —Я не… — начала было Эйвери, но не закончила. Слова застряли в горле, как несказанная молитва. Она опустила взгляд, виновато разглядывая свои пальцы, стиснутые на краю тетради. Далия тоже молчал. Между ними повисла тяжёлая пауза, в которой не было ни шуток, ни флирта и ни обычных колкостей.  Вдруг ворвалась Мелена слишком звонким, слишком неуместно бодрым голосом: —Барбара, там бродяжка без штанов! Опять позорит церковь.  Барбара, подскочив, поспешила в сторону центральной двери, а Эйвери в этот момент краем глаза заметила, как Розария, не участвуя в разговоре, лишь тихо сверлила взглядом дьякона, точно выискивая что-то. Эйвери поспешила покинуть дьякона, дабы посмотреть, что вновь чудит Венти.  *** Альбедо стоял в своей лаборатории на Драконьем Хребте, погружённый в работу, как обычно. Здесь всегда было холодно, но это не волновало учёного. Всё было под его контролем: все записи, все экспериментальные материалы. Тем не менее, в этот день что-то было не так. Он огляделся, и его взгляд невольно упал на один из углов лаборатории, где раньше не было никаких изменений. Там, среди тщательно упорядоченных предметов, он заметил что-то странное. Еле заметные, почти скрытые, следы, которые оставались на полу, вели к одному из рабочих столов. Альбедо наклонился, внимательно их изучив. Следы были слегка истёрты, будто их оставил кто-то, кто не слишком сильно старался быть незаметным. Их было достаточно много — это не могло быть случайностью. Неловко позакав на полке и взглянув на следы, он заметил, как один из черновиков, который был всегда на своём месте, сдвинут и немного испорчен. — Это не мои… — прошептал Альбедо, пробегая взглядом по комнате. Не теряя времени, он подошёл к столу, где обычно хранился его главный дневник — тот, в котором записаны все важные эксперименты, наблюдения и идеи. Он всегда был на видном месте, как своего рода камень преткновения в его исследовательской работе. Но… сегодня его не было. Альбедо прошёлся по лаборатории, пытаясь найти дневник в самых очевидных местах, но тщетно. Он заглянул под столы, в шкафы, даже в стойку для инструментов, но дневника нигде не было. Его сердце начало учащённо биться. Это было невозможно. Никто не мог попасть сюда без его ведома, разве что… Его мысли резко обострились. Неужели кто-то проник сюда, чтобы украсть нечто столь важное? Но кто? И зачем? Альбедо выпрямился, сжав кулаки, и прошёл к ближайшему рабочему столу. Его пальцы автоматически скользнули по краям другого дневника, чтобы удостовериться, что всё остальное на месте. Но этот дневник не был полным, как его главный.  Альбедо вздохнул, почувствовав, как холодный воздух, исходящий из пещеры, проник в его легкие, усиливая тревогу. Он снова повернулся к следам, которые вели его всё дальше в глубь пещеры, где он наблюдает за жизненными импульсами Дурина. С каждым шагом Альбедо чувствовал, как что-то неуловимо пугающее пронзает атмосферу. В этом месте давно царила тишина, прерываемая лишь эхо звуков, что доносились из глубоких шахт. Ткань его научного любопытства и настороженности сливались в единое целое — его дневник был пропажей, но следы, казалось, вели прямо в сердце Дурина. Казалось, что следы становились всё ярче, как если бы кто-то действительно прошёл здесь недавно, но… в тот момент, когда Альбедо собрался сделать следующий шаг, его взгляд упал на снег. Следы исчезли. Они просто обрывались на месте.