Твоя вера - моё спасение

Эйвери проснулась не сразу. Сначала было тепло, странное, непривычное, мягкое, будто её накрыли не одеялом, а самим воздухом. Холод, что вгрызался в кости на Драконьем Хребте, исчез, оставив после себя только тупую ломоту и усталость. Она вдохнула и воздух больше не резал лёгкие. Медленно, с усилием, Эйвери приоткрыла глаза. Первое, что она увидела, потолок. Высокий, уходящий вверх, словно небо, он был расписан древними фресками. Золотистые и лазурные оттенки мягко переливались в утреннем свете. Эйвери помнит, как в детстве она любила смотреть на потолки церкви, пытаясь разгадать, что значат эти рисунки. Там, в самом центре, парила Селестия — величественный остров, окружённый сиянием. Вокруг неё тянулись смутные силуэты — Тени, вытянутые, почти безликие, наблюдающие сверху вниз. Эйвери всегда казалось, что эти барышни выглядели уставшими, и одновременно высокомерными. Последний пункт, она кстати не сама додумала, а в далеком детстве Венти упоминал о том, что его «мать» не самая приятная личность для общения. Позже прочитав чуточку библию, а точнее книгу Барбатоса, то Эйвери поняла, что он по каким то причинам стал для Тени Блудным Сыном.  Ниже.. Эйвери моргнула, проверяя, не сон ли это. Навстречу этим небесам, будто бросая им вызов, летел Барбатос — с расправленными крыльями, в порыве ветра, с лирой в руках. Его фигура была лёгкой, почти дерзкой, словно он не подчинялся тем, кто над ним. Слева от него, мощный и древний, извиваясь среди облаков, поднимался Моракс — в форме дракона, строгий, неумолимый, вечный. Его взгляд был обращён не вверх, а вперёд — будто он охранял сам путь. Дальше Эйвери различала и другие образы смутные, символичные, знакомые лишь по легендам и проповедям. Но ей никогда не было интересно слушать о Архонтах Инадзумы, Сумеру и других регионов кроме Мондштадта и Ли Юэ. Но в душе у нее всегда горел огонек к павшему королевству Каэнри’ах, который больше нигде не встречается, ни в книгах и ни в песнях.  …Я умерла? — мелькнула мысль. … всё закончилось? Сердце глухо ударило в груди. Она почувствовала своё тело тяжёлое, слабое, но живое. Пальцы едва шевельнулись под одеялом. Знакомые простыни…  Мысль пришла медленно, осторожно, будто боялась потревожить хрупкое равновесие между болью и покоем. Эйвери сделала неглубокий вдох, грудь отозвалась тянущим чувством, но дыхание было ровным. Тёплым. Настоящим. Мы выбрались?..Я не понимаю…  В памяти вспыхнули обрывки: белая мгла, вой ветра, обмороженные пальцы, чьё-то имя на губах и страх, такой густой, что он казался материальным. Эйвери зажмурилась на секунду, позволяя этому воспоминанию отступить. Она медленно повернула голову в сторону. Движение далось с трудом — шея ныла, в висках глухо пульсировало, но боль была терпимой, земной. Не той ледяной пустотой, что пожирала её на Хребте. Комната открылась взгляду постепенно. Небольшая, вытянутая, с высокими окнами, зашторенными светлой тканью. Сквозь неё пробивалось утреннее солнце, мягко рассеиваясь в воздухе. Белые стены, украшенные простыми символами Фавониуса, аккуратные ширмы, за которыми угадывались другие кровати. Здесь принимали тех, кто возвращался с грани — рыцарей после тяжёлых заданий, жителей, попавших в беду, искателей приключений, чья удача наконец-то подвела.  Ясно..понятно..  …И именно в этот момент тишину нарушил очень характерный звук. — Кх… хн… — послышалось справа. Тихо. Жалобно. Совсем не по-геройски. Эйвери медленно повернула голову вправо и обнаружила Далию. Он был завёрнут во множество одеял и грелок, по всей видимости, Барбара заботливо устроила всё так, чтобы пострадавшие не мёрзли, но вид этого «кучевья» был одновременно комичным и трогательным. Его лицо выглядело бледным, но живым по крайне мере. В прошлый раз, в той ненавистной ей теперь в пещере, в которую она больше никогда ни ногой, девочка сумела разглядеть его почти мертвое лицо тогда. Эйвери передернуло.  — Кх… хн… — прошипел он, едва показываясь из-под одеял. Эйвери чуть нахмурилась.  — Тебе нужна помощь?.. — Эйвери хотела осторожно приподняться, но острый рез в виске сразу напомнил о падении в ту ледяную пещеру. Боль разлилась по голове, будто кто-то вонзил ледяной нож, и глаза сами закрылись на мгновение. Она почувствовала, как под одеялом тянет в плечах и по рукам видны аккуратно забинтованные порезы, а бок правый тоже туго обмотан, словно кто-то постарался удержать её боль в рамках. Всё ещё сильно, но терпимо. Далия, заметив, как она снова сморщилась от боли и легла обратно, резко зашевелился под кучей одеял, едва не сбивая их все вместе. — Эй! — прошипел он, сквозь полузаснувший, слегка хриплый голос. — Что… ты.. что с тобой?! Позвать Барбару?!  Эйвери медленно моргнула, ощущая странный контраст: тепло вокруг и ледяную память о Драконьем Хребте, которая ещё тянула в плечах, виске и боку. Она чуть приподняла руку, чтобы пригладить волосы с лица, но рука дрожала, а пальцы неловко цеплялись за простыню. И какого черта они поплелись в ту экспедицию, которая переросла позже в катастрофу для них?!  — Нет… всё нормально… — прошептала она, хотя сама понимала, что это не совсем правда. — Просто… устала. Далия вылез из-под одеял с явной борьбой, словно пытался вылезти из собственной оболочки.  — Ну конечно устала! Я очнулся раньше тебя между прочим! — хмыкнул парень с легким сарказмом.  Кажется у парня снесло крышу от стольких событий за последние недели. Переживания за возлюбленную куда больше повлияли на него чем ожидающая смерть, что дышала ему в затылок, да только вот Ветер подоспел во время, при этом смог выстрелить в двух зайцев сразу.  Далия слегка покачнулся на кровати, пытаясь сесть прямо, но одеяла и грелки, которыми его заботливо укрыли, превратили это в комичную борьбу. Он выдохнул, бледное лицо немного румянилось от напряжения, а глаза, хоть и усталые, искрились какой-то бесконечной тревогой и… странной привязанностью к Эйвери. — …И что же? — продолжил он, с сарказмом смешанным с усталостью. — Я лежу, пытаюсь отдышаться, а тут Беннет как всегда — почти в обмороке от собственной удачи, а Барбара орёт, будто я устроил пожар в храме.  Эйвери чуть скривилась, чувствуя боль в боку и виске, но глаза её невольно смягчились. — Похоже, твоя репутация «вечного вестника бедствий» не шутка… — тихо сказала она, и губы её дрогнули.  — Ага! Как только Барбара сопроводила нашего несчастного героя за двери, то тут же прискакал слишком радостный Венти, спрашивая когда я выйду на службу!!! Немыслимо! Я еле выжил, а он спрашивает когда на работу! Ещё друг называется!  Эйвери закрыла глаза на мгновение, ощущая, как тянущая боль в боку. Плохо дело. Ей слишком плохо. Хоть сердце колотилось, смешиваясь с лёгкой улыбкой: этот сарказм Далии, его привычная дерзость, как будто возвращали её в мир. Слава Архонтам, что друзья никак толком не пострадали, даже Беннет оставался в своем тупом репертуаре.  Он вздохнул, когда ему не удалось перелезть через груду грелок и подушек, которые были напиханы с разных сторон. Они почти скрутили его в клубок, но на уголках рта была ухмылка.  — Честно говоря… — начал он, с усилием приподнимаясь на локте, — если бы я знал, что вы там устроите настоящий цирк на льду, я бы просто остался в храме и слушал бы байки Кэйи! Но нет! Тебе приспичило туда попереться!  Эйвери едва смогла сдержать смешок, хотя её губы дрожали от боли. Слезы подступили к глазам, и она быстро провела ладонью по щекам, ощущая солоноватый привкус. — Далия… — тихо выдохнула она, стараясь говорить спокойно, — я… я рада, что ты жив.  Заметив её слезы, Далия предприняв новую попытку освободится. Он вздохнул, с силой приподнимаясь, но тут же почти потерял равновесие и облокотился на край кровати. — Тебе… больно? — спросил он, голос хриплый и едва слышный, но такой серьёзный, что Эйвери невольно оценила это внимание. — Немного… — выдохнула она, стараясь улыбнуться, хотя слёзы подступали сами. — Всё… нормально. Далия, не выдержав, внезапно попытался перевернуться ближе к ней, чтобы быть рядом, но тонкие одеяла и грелки сделали это практически невозможным. С комичным стуком он сорвался с кровати и глухо плюхнулся на пол. — …Ай. Звук был глухой, совсем не героический. Такой, который не воспевают барды и не вписывают в летописи Церкви Фавониуса. — …Ой, ты дурак! — когда Эйвери взглянула сверху вниз на лежащего Далию, то прыснула от смеха. Картина была настолько нелепой для его положения в социуме!  С пола раздалось шуршание одеял, негромкое шипение и очень оскорблённое: — Я… в порядке… — пауза. — Теоретически. Он лежал наполовину в коконе из сползших грелок, наполовину на холодном каменном полу, уткнувшись лбом в край кровати.  Он попытался приподняться, но зацепился рукавом за край простыни и снова съехал вниз с тихим стуком. — Архонты… — выдохнула Эйвери, слёзы наконец прорвались. Они текли горячо, бессовестно, скатывались по вискам, смешиваясь с болью и облегчением.  Далия сквозь боль улыбался, радуясь, что заставил её хоть немного улыбнуться. Эта улыбка стоило ему всего буквально. Грелки медленно сползали с него, одна тихо бухнулась на пол рядом, когда он все таки сумел приподняться и сесть рядом с Эйвери.  — Ну… — пробормотал он, не поднимая головы, — по крайней мере, ты смеёшься. Значит, я всё сделал правильно. Эйвери всхлипнула и тут же рассмеялась снова, но смех быстро перешёл в тихие, дрожащие вдохи. Она прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как слёзы продолжают течь сами по себе.  — Ты… — голос сорвался, — ты вообще думаешь иногда? Ты же едва живой, Далия. — Думаю, — глухо отозвался он. — Просто мысли… обычно заканчиваются на тебе. Он наконец повернул голову, осторожно, будто каждое движение отзывалось эхом по всему телу. Их взгляды встретились и Эйвери покраснела, слегка сдвинув ноги вместе. От Далии это не скрылось, но на данный момент он решил проигнорировать этот выпад с её стороны.  — Когда я была в отключке после той битвы с двойником Альбедо, то мне казалось, что я увидела чьи-то воспоминания….  Далия замер. Он приподнялся на локте, уже осторожнее, не пытаясь геройствовать, и всмотрелся в её лицо. — …Воспоминания? — повторил он тише, чем говорил до этого. Эйвери сглотнула. Слова давались тяжело, словно она боялась не того, что скажет, а того, чтоможет последовать после. — Это было странно… — она нахмурилась, глядя не на него, а куда-то в сторону, словно пыталась поймать ускользающий образ. — Не как сон. И не как видение Архонтов, о которых любят говорить в церкви. Это… было слишком живо. Как будто это были мои воспоминания!  В виске снова кольнуло, и она машинально прижала пальцы к бинтам. — Холод. Река. Нет. Вода. И голоса. Женский, такой взрослый… а ещё я видела лицо?! О боже! Далия!  Далия резко выпрямился настолько, насколько позволяли боль и бинты. В этот раз он даже не зашипел, просто замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Вся его насмешливость, весь привычный сарказм будто сдуло сквозняком. — Эй. Эй, спокойно, — быстро сказал он, но голос всё равно дрогнул. — Дыши. Слышишь меня? Эйвери, посмотри на меня. Он подтянулся ближе, опираясь на край кровати, уже не думая о том, как это выглядит.  — Женский голос? — переспросил он осторожно. — Что он говорил? Или ты не помнишь?  —Все как-то смутно.. Там вперемешку было ещё с мужским голосом, но он был более юношеский и злобнее… от мальчика в моих воспоминаниях сквозила ненависть и обида. А ещё и боль.  Эйвери вдохнула рвано, будто снова чувствовала тот холод. —Я не помню примерно о чем говорил женский голос, но этот мальчик кричал, что нас мама предала. Как и этот мир. — слова доставляли ей боль, как будто она пережила это всё в прошлом. Эйвери взглянула на дьякона, и встретилась вновь с его уже изучающим взглядом.  — Эйвери… — наконец произнёс он тихо, почти благоговейно. — Ты ведь знаешь, что тебя нашли у реки.  Слезы у девочки снова потекли, горячие и соленые, несоразмерные этим воспоминаниям. Конечно она знала… Эйвери помнит хоть не до мельчайших подробностей, как бы она не хотела, но помнила благодаря Венти.  — Иногда прошлое не исчезает. Оно просто ждёт, пока ты станешь достаточно живой, чтобы его выдержать, — он горько усмехнулся. — Очень по-архонтски, если честно. Ничего не объяснять и сваливать всё разом. Эйвери не сразу заметила, как его рука оказалось за её спиной и притянула ближе к его телу. Оказавшись на непристойной близости, Эйвери хотела уже отодвинуться, как вдруг Далия сказал:  —Не советую. Мы ещё тогда не закончили.  —Что?! Подожди! — не успела она отреагировать, как он повалил её на койку и забрался сверху. Всё, что ей осталось так это только пискнуть от неожиданности.  Матрас под ней мягко пружинил, бинты натянулись, напоминая о ранах, но сейчас это было второстепенно. Его ладонь опиралась рядом с её плечом, другая комкала простынь. Дыхание Далии было неровным, горячим, и Эйвери вдруг отчётливо поняла: это не шутка. Не сарказм. Не очередная выходка. Она попыталась отодвинуться, но его рука на ее спине была железной, а взгляд темным, лишенным привычной насмешки. — Я сказал, мы не закончили, — его голос прозвучал низко, хрипло. Он не отпускал ее. — Ты вытащила наружу слишком много. Моё терпение не безгранично, маленькая фея. Эйвери почувствовала, как ее сердце колотится где-то в горле.  — Далия, что ты делаешь? С твоими ранами… и я не намерена… Ах!  — К черту раны, — отрезал он, и его пальцы нашли пряжку ее пояса. Металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. — К черту эту жизнь! В прошлый раз я побоялся взять тебя и сделать навсегда своей! Сейчас такой шанс тем более когда мы одни! Умоляю… не останавливай меня… мы ведь любим друг друга…  Его слова обрушивались на нее, как удары. Он наклонился, и его губы прижались к коже ее шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Это был жадный, влажный вдох, будто он пытался вобрать в себя ее запах, ее испуг. А затем прикосновение зубов. Эйвери вздрогнула. Воспоминания о той ночи после тусовки в таверне, где Диона работает, нахлынули на неё и она покраснела, но все таки прижалась ближе. Мгновение позже его губы оказались на её, заключив Эйвери в болезненный поцелуй. Язык Далии проник в её, вышибая все мысли из головы, заставляя думать только о нем, тем временем как рука схватила сзади за шею, успешно удерживая от отстранения, даже когда Эйвери уже начала чувствовать головокружение из-за нехватки кислорода. — Я тебя люблю! Уж точно женюсь на тебе. А если церковь не одобрит брак, то мы сбежим… в Ли Юэ…нет! В Сумеру! — начал мурлыкать Далия, а Эйвери охотно кивать и хныкать.  Дьякон расползся в своей фирменной ухмылке, и возможно, уже в более самодовольной и высокомерной, чем до этого. — Попроси хорошенько. А лучше скажи «Ах, мой папочка Далия, возьми меня поглубже и оплодотвори меня!».  Эйвери резко замерла. Головокружение от поцелуя, тепло, слабость — всё это разбилось о ледяную волну. Его слова прозвучали как ушат ледяной воды. «Папочка Далия». Всё внутри нее сжалось в один тугой, болезненный узел. Не от стыда даже. От оскорбления. От внезапной, кристально ясной осознанности. А его эта ухмылка… Как же она её бесит!  «Попроси хорошенько». Он играл. Даже сейчас. Даже когда ее губы были распухшими от его поцелуев, а на шее уже проступали синеватые следы его зубов. Он превращал её боль, её смятение, её уязвимость в спектакль. В возможность потешить свое эго. Мгновение тишины растянулось. Воздух в комнате стал густым и колючим. Затем Эйвери медленно, очень медленно, подняла руку. Не для того, чтобы ударить. Её пальцы, всё ещё дрожащие, легли ему на губы. Не нежно. А тихо, но непреклонно, заставляя его замолчать. — Нет, — сказала она.  — Неправильный ответ. — хмыкнул Далия и одним движением перевернул её на живот.  Всё произошло так быстро, что у неё не хватило воздуха даже на крик. Жесткий матрас врезался в щеку, собственные волосы забились в рот. Весь воздух вышибло из легких. А его вес тяжёлый, несмотря на раны — всей массой обрушился на неё сверху, придавив к койке. — Далия! — хрипло выдохнула она, пытаясь вывернуться. Но он был сильнее. Гораздо сильнее. Его колено грубо раздвинуло её ноги, его руки заломили её запястья за спину, прижав ладонями к холодной простыне. — Я сказал — неправильный ответ, — его голос прозвучал прямо у её уха. Низко, хрипло, без тени той театральной игривости. Теперь в нём слышалась только голая, животная ярость. Обида, что его раскусили. Злость, что спектакль сорвался. — Возможно пора заплатить ту цену, которую ты задолжала ещё на Хребте?  Улыбка у Далии была неоднозначной и извращённой. Он заговорил уже приторно-сладким голоском: — Люблю тебя, мой милый ангелок!  Одним быстрым незаметным движением он снял с неё трусики и приподнял ее попку. Без подготовки, без ничего он вошел в неё и тут просунул два пальца в рот, заставляя Эйвери задыхаться в собственных стонах с криками.  — Эйвери, пойми, я делаю это не ради того, чтобы потешить свои прихоти. Я ведь действительно тебя люблю. Просто представь, какие у нас будут красивые дети!  Мощные толчки заставляют Эйвери содрогаться, его член исчезает быстро в ее киске, а сама она покраснев до ушей, сосала его пальцы. Далия сильнее прижимает её к матрасу, слишком легко добиваясь своего. Душевный разговор, слезы и воспоминания о ужасной холодной горе испарились. Далия даже не хочет вспоминать о них, не говоря о том, что он больше никогда не отпустит за пределы города Эйвери одну или с кем то. И все же, он подмечает, как ее влагалище жадно приветствует его, втягивая внутрь, бархатные стенки сжимаются вокруг него, пока он не издаёт резкое шипение. — Ты кого хочешь? Мальчика или девочку? — тихо спрашивает он, хихикая. — Вот я лично хочу мальчика.  Его слова повисли в воздухе, нелепые и чудовищные на фоне того, что он делал. «Красивые дети». Звук был отвратительным влажное, резкое хлюпанье, смешанное с его прерывистым дыханием и ее подавленными, искаженными пальцами во рту звуками. Каждый толчок был ударом. Не просто физическим, хотя тело ее протестовало, мышцы живота сжимались от боли и насильственного вторжения, но ударом по всему, что между ними было. По тем слезам у реки. По его ранам, по воспоминаниям. Дьякон Далия… хороший ведь, Барбатос? Почему ты сейчас молчишь?.. По хрупкому мосту из боли, который на секунду мог бы соединить двух одиноких людей. Он рушил его в прах, заменяя грубой силой и патологической фантазией. Слезы, горячие и безостановочные, текли по ее вискам, впитываясь в грубую ткань матраса. Это не был тихий плач. Это было глухое, беззвучное рыдание, которое сотрясало ее плечи, но не могло вырваться наруху из-за его пальцев, глубоко засунутых ей в рот. Слюна и слезы смешивались в горле, вызывая рвотные спазмы. Она задыхалась. От него. От унижения. От предательства, которое было даже страшнее, чем то, о котором кричал мальчик в ее воспоминаниях. Двойник Альбедо. От Далии, который клялся минуту назад о любви и который поддерживал её во всех начинаниях. Тот, над которым она шутила, дабы развлечь скучные деньки сестер в соборе и захватить полностью его внимание. Тот, ради кого она отдала бы свою никчемную жизнь сейчас взял ее на слабо.  Её взгляд, затуманенный слезами, уставился в стену. Она видела трещинку в штукатурке, которая возможно тут уже давно. Ордо Фавониус и жители Мондштадта иногда спонсируют церковь, но не настолько дабы Церковь позволила новый себе ремонт. Тем более больничная келья была настолько старой, сколько себя помнила Эйвери, и наверное несчастный Беннет, который был старше неё.  Мир сузился до этой боли, до этого звука, до тяжести его тела. Её собственное тело предавало её — эта жгучая, постыдная влажность, физиологический отклик на насилие, который он с удовольствием отмечал, который лишь распалял его безумие. Далия смотрел на неё сверху. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Безумие в его глазах не утихало, а нарастало, подпитываемое её беззащитностью, её слезами, её абсолютной покорностью. Это был не взгляд любви, не взгляд ненависти. Это был взгляд собственника, наблюдающего, как ломается его самая ценная и самая ненавистная игрушка. — Если кто-то нас сейчас увидит, то в Мондштадте быстро слухи разносятся. Как думаешь, тебя после этого возьмет кто-то в жены? — ехидно прошептал на ухо дьякон, выдернув пальцы из её рта. Слюна тянется серебряной нитью. Эйвери захлебнулась воздухом, ее грудь судорожно вздымалась. — Смотри, как я делаю тебя своей. Навсегда. Он схватил её за подбородок, грубо повернув её лицо к себе. Её глаза, полные слез, отражали его искаженное лицо. — Никто больше не посмотрит на тебя. Никто не прикоснется. Ты будешь жить в комнате рядом с моей. Будешь есть то, что я дам. И каждый вечер… — он вдавился в неё особенно глубоко и жестко, заставив её выгнуться в немой гримасе боли, — …каждый вечер ты будешь вспоминать этот момент. И благодарить меня за то, что я тебя спас от всего мира. Его ритм стал хаотичным, животным. Он уже не говорил о детях. Он бормотал что-то невнятное, пересыпанное проклятиями и ее именем. Его мир сузился до этого влажного, сжимающегося тепла, до ощущения абсолютной власти над тем, кто посмел его раскусить и отвернуться. Эйвери перестала бороться. Её тело обмякло, стало тяжелым и безвольным. Только слезы текли и текли безостановочно, омывая щеки и оставляя темные пятна на серой ткани. Её разум, чтобы не сломаться окончательно, отступил куда-то далеко. Она больше не была здесь, на этой койке, в этой церковной келье. Она снова была у реки. Было холодно. Очень холодно. И тихо.