Chapter 1
10 мая 2025 г., 17:39
Тяжесть гнула спину, впивалась в плечи. Холод пробирал до костей сквозь пропитанную кровью одежду, пульсируя в такт каждому прерывистому, хриплому вздоху.
Рана на боку. Откуда? Он не помнил. Почти ничего не помнил — только обрывки: мелькающие образы, которые тут же ускользали. Но чувства оставались — яркие, обжигающие. Боль. Предательство. Где-то там, в туманной дали — зелёные глаза. Красные глаза.
Его сознание было, как переполненный кувшин, треснувший по краям. Сначала перестало удерживать новые воспоминания, потом начало терять старые. Теперь остались лишь размытые пятна, как следы от пальцев на запотевшем стекле.
Мои. И ещё… были другие?
Нет, не мог вспомнить. Без опоры, без точки отсчёта он распадался на части, как старая, истлевшая ткань. Разбитый сосуд. Сам ли он его разбил? Или кто-то другой оставил эти шрамы — мечом, ложными обещаниями, предательским шёпотом?
Теперь это не имело значения. Умирал ли он? Нет, не его случай. Его участь — отключиться, свернуться калачиком в тёмном углу сознания, пока израненное тело не решит, что ему хватит отдыха.
Это он знал точно.
Близость к покою? Возможно. Но это полузабытое чистилище было хуже ада. Даже смутные обрывки памяти грызли его изнутри. А их отсутствие… оставляло лишь пустоту.
Или нет?
Мысли путались, как спутанные провода под током. Прерывистый вдох — и вдруг рука бессильно упала, будто кто-то перерезал невидимые нити.
И тогда он почувствовал вкус цветов.
Неожиданный, приторно-сладкий. Горло сжалось от знакомого ощущения. До мурашек знакомого.
Шаги.
Кто-то приближался. Раненый должен бы испугаться, но он знал — смерть не возьмёт его. Это он помнил.
«Забавно», — последняя мысль, прежде чем он поднял взгляд на золотые глаза. Нектар стекал по безупречно-спокойному лицу. Золото. «Почему эти райские глаза смотрят на такое ничтожество, как я?»
***
Проснувшись, он с разочарованием обнаружил, что не мёртв. Но и не погребён в грязи, дожде или зыбучих песках своих мыслей. Вместо этого — мягкость, покой и стук дождя по окну. Мне не место здесь. Он знал это ещё до того, как открыл глаза. Такая нежность не для него. В ноздри ударил запах ладана. За стеклом глухо гремел гром, но даже он казался… безопасным. Нет, ему тут точно не место. Он открыл глаза. Над ним был ничем не примечательный потолок белого цвета с позолотой. Головокружение накатило волной, и он тихо выругался, пытаясь приподняться. Боль пронзила живот, глубокая, как пропасть. Он мог залечивать раны, но даже его проклятое тело, отравленное цветком бессмертия, не восстанавливалось мгновенно. Неважно. Бывало и хуже. Со скрипом попытался встать — инстинкт требовал бежать. Этот мир покоя не для него. — Ах, вы очнулись, — мелодичный голос, словно перезвон хрустальных колокольчиков. Он резко поднял голову и встретился взглядом с теми самыми золотыми глазами, что растворились в его памяти перед падением во тьму. Галлюцинация? Теперь глаза видели чётко. Глубокое, медовое золото, спокойное и… обеспокоенное. Но остальные детали выдавали в незнакомце нечто большее. Крылья, словно у ангела, росли за ушами. Серебристо-голубые волосы были безупречно уложены — ни единого непослушного локона. Нимб за спиной мерно пульсировал, словно живой. Всё в этом человеке дышало умиротворением. Чёртов галоианец. Давно таких не встречал. Редкая раса. И крайне опасная. Их способность вселять покой… Говорят, голос галоианца может усыпить разум, заставить забыть даже боль. Многие из них становились певцами. Но не этот. На нём была простая ряса священника. Доверия это не добавляло. Священники и их боги… Ничего хорошего от такой набожности ждать не приходилось. — Вы понимаете меня? — напевно спросил «спаситель». — Вы всё ещё дезориентированы… — …Мне не… место здесь, — прошипел он, разрывая фразу. Мысль пожирала его с момента пробуждения, а теперь, при виде витражей и свечей, стала только острее. Он был в церковных покоях. — Возможно, — галоианец сел на край кровати, — но ваши раны серьёзны. Церковь — убежище для страждущих. Вам повезло, что я нашёл вас среди надгробий. Чуть позже и вы присоединились бы к тем, кто лежит под ними. Надгробия. Горло сжал спазм при воспоминании о привкусе крови и нектара. Сознание прояснилось. Ему нельзя здесь оставаться. Он — преступник. Пусть его поимка не имела значения, но… это место не для него. — Мне не… нужна ваша… жалость… — М-м, — священник печально улыбнулся, будто ожидал этого. — Увы, помощь страждущим — цель нашего святилища. И я не позволю вам уйти, чтобы ваша кровь удобрила наши клумбы. Отдохните, пока не сможете уйти без риска для жизни. Звучало разумно… если б он говорил с обычным человеком. Рен фыркнул, глядя в окно. За стеклом бушевала слепая буря. Как этот тщедушный священник в одиночку дотащил меня сюда? Тот ещё и перевязал его. Бинты под одеялом оказались неожиданно аккуратными — не сравнить с его обычными, грубыми повязками. — Вы в Церкви Гармоничного Единения, — продолжил галоианец. — Но сейчас я здесь единственный служитель. Зовите меня Воскресение — без титулов, если они вас смущают. «Гармоничное Единение» звучало как плохая шутка, но имя «Воскресение» привлекло внимание. Это что, прозвище? Или насмешка? — …Рен, — буркнул он. Настоящее имя он не давал — никому и никогда. — Вы не первый, кто утверждает, что ему «не место» здесь, — заметил Воскресение. — Но, полагаю, погода убедит вас, если раны не смогли. За окном лили дождь и град, гремел гром, молнии слепили глаза. Они могли быть где угодно — в горах, лесу, даже на краю света. Не то чтобы это имело значение. — Почему к нам всегда приходят такие упрямцы? — нараспев произнёс Воскресение, и даже этот звук, похожий на колыбельную, был неестественно приятен. — Позвольте мне перевязать вас. Вы были без сознания долго. — … Хватит… болтовни, — скрипя зубами, пробормотал Рен. — … Делай, что должен. Галоианец, казалось, обрадовался его согласию. Ловкие пальцы откинули одеяло, безболезненно сняв старые бинты. Мягкие пальцы. Мягкие руки. У Рена таких никогда не было. Даже до… всего этого. — Рана заживает, но она была смертельной, — наклонился Воскресение. Тело Рена было в шрамах, но галоианец деликатно избегал взгляда на них. Его интересовала только свежая рана — та, что всё ещё пульсировала болью. — Копьё пронзило вас насквозь. Чудо, что вы живы. Копьё. Зелёная вспышка перед глазами. Его рука сама впилась в запястье священника — паника, которую он не мог сдержать. В ушах зазвенело. Дань Фэн. — Ах… — Воскресение не дрогнул, хотя Рен уже не видел его — только зелёный туман ярости. — Простите. Я не хотел вас тревожить. Слова доходили медленно. Он моргнул — тьма отступила. Глупо. Он всего лишь наивный священник… но пытается помочь, как идиот. На запястье остался синяк, но Воскресение лишь рассеянно посмотрел на него, будто не чувствуя боли, а затем продолжил перевязку. — Тебе стоило бы… вышвырнуть меня, — неожиданно прорычал Рен, намеренно переходя на «ты». — Даже слепой увидит… кем я был. — Возможно, — галоианец не моргнул. — Вы можете быть грешником… или просто потерянным. Но слуга Великой Воли не вправе судить. Я лишь помогаю тем, кто пришёл ко мне. Неужели он действительно в это верит? Но золотые глаза священника казались искренними. Хотя… он галоианец. Кто знает, какие чары скрыты в его голосе. — Слуга «Великой Воли», — усмехнулся Рен. — Посвятить себя чему-то большему… — продолжил Воскресение. — В этом я нахожу смысл. Как и в помощи таким, как вы. — «Таким, как я»? — Рен едко рассмеялся. — А до этого ты сказал… что мне повезло выжить. — И это тоже правда, — священник завязал бинты. — Как и то, что вы оказались здесь. Хотя я и не лучший лекарь. — … Сойдёт. И снова ощущение, что ему здесь не место. В этих стенах его грехи вдруг стали тяжелее. Что за бред. Не им судить меня. — Похвала от вас — большая честь, — Воскресение поднялся, закончив перевязку. — Я далёк от медицины… но такие раны заживают днями. Возможно, неделями… Нелепость. Даже для него это слишком долго. Блэйд пожал плечами и снова попытался встать. Боль, пронзившая бок, заставила стиснуть зубы. Он терпел боль всегда. Бесконечно. Но раньше не было назойливого священника, упрашивающего его «отдохнуть». — Я надеялся, вы осознаете бессмысленность этого, — Воскресение отступил на шаг, наблюдая, как Рен поднимается. — Неужели вам так важно попасть прямиком в могилу? Рен замер. Столь прямолинейные слова странно звучали из уст «слуги бога». Он поднял взгляд, но золотые глаза оставались нечитаемыми, полными лишь показной заботы. Игра или искренность? Аккуратные перевязки говорили о втором, но Блэйд помнил: галоианцы обволакивают разум сладкими речами. — Именно там вы окажетесь, если продолжите, — в голосе Воскресения впервые появилась сталь. — Умоляю, отдохните. Ваше тело на пределе. Смешно. Священник верил, что он может умереть. Какая трогательная наивность. Хотя… разве тот знал правду? Перед ним лишь чудом выживший человек. Возможно, он видел в этом «знак свыше». Последнее, с чем мне хочется возиться. — Кроме нас здесь никого не будет, — Воскресение смягчил тон. — Остальные священники в отъезде. Прихожане вас не побеспокоят. — Ты… звучишь куда упрямее меня. Священник улыбнулся. Несмотря на напряжение, подозрительность, свежий синяк на запястье, он улыбался. Безумец. — Я не позволю вам шагнуть из святилища прямиком в погибель, — он взглянул в окно, где бушевала буря. — Если я могу удержать живого от вечного сна… значит, я исполнил долг. Вечный сон… Звучало заманчиво. Взгляд священника стал отречённым, будто за пеленой он видел что-то иное. — Это… учение вашей церкви? — Рен хрипло рассмеялся. — Цепляться за жизнь любой ценой? — Цена? — Воскресение усмехнулся. — Как только начинаешь измерять стоимость жизни… ты уже проиграл. Она — бесценна. Даже если вы со мной не согласны. Измерять стоимость жизни… Сколько их осталось на его клинке? Интересно, что скажет этот наивный проповедник, услышав такое. Он ведь исповедует грешников, да? Если Рен и каялся когда-то — он не помнил. Говорят, после исповеди становится легче. Но для него… вряд ли. Да и священнику вряд ли понравятся его «грехи». — Даже если вас ищут… это место — убежище, — голос Воскресения вновь стал медовым. — Ваше беспокойство вас выдаёт. Стремление уйти… показывает, кто вы на самом деле. Тот, кто думает о других. — О других? — Рен едва не расхохотался. — Ты… бредишь, священник. Ты меня не знаешь. — Ваше упрямство говорит само за себя, — он взмахнул рукой в сторону окна. — Но беспокоиться не о чем. Буря отрезала нас от внешнего мира. Это было правдой. Храм стал островом среди мрачной пустыни. Память возвращалась обрывками, но рана от копья объясняла достаточно. — Ты… уже всё решил, — Рен отвернулся, избегая сияющего взгляда. — Тратить слова бессмысленно. Может, это и есть судьба? Он редко задумывался о таких вещах. Но… Моя «свобода» — та самая цепь, что ведёт к предрешённому. Для священника такие мысли — ересь. Для него — жестокая логика. — Не тот аргумент, на который я надеялся… — Воскресение, однако, звучал довольным. — Но я приму его. Если только вы не навредите себе снова. — …Ладно, — это была капитуляция. Перед судьбой? Если она вообще существовала… — Вам нужен отдых, — священник задернул шторы. Несмотря на проклятое бессмертие, Рен ощутил дремоту. Больше не чувствовать боли… Даже после всех этих лет он не ненавидел боль. Лишь то, что она сулила. Ложные обещания. Как всегда. — Поговорим, когда вы проснётесь, — шёпот. Одеяло, наброшенное с пугающей нежностью. Хрупкий… Блэйд почти удивился, что не сломал ему запястье. Возможно, эта нить судьбы… обречена оборваться.***
— Новое задание? Сценарий, где у нас нет роли?.. — женщина с волосами цвета красного вина склонилась над креслом, отблески пламени играли на её лице. Она не отстранилась от жара — будто сама мысль об этом была ей чужда. — Иногда прописанные реплики лишь портят пьесу, — раздался ответ. Чёрный кот спрыгнул с кресла — изящный, но с глазами, полными мудрости. — Такие строки разрушили бы наш идеальный финал. — Ты заставляешь его импровизировать? — женщина наклонила голову, и в её голосе впервые прокралась тень заботы. Не о себе. — Ладно, метафора красивая… но без моих шёпотов, чтобы успокоить его… — Боишься, что его придётся принести в жертву на алтарь судьбы? — кот-провидец звучал устало-насмешливо. — Это на тебя не похоже, Кафка. — Я знаю ставки… но Блэйд — не тот, кого я ожидала бы, — она закрыла глаза. — Он жаждет небытия… но перед финалом заслуживает хоть каплю утешения. Я думала, мы могли бы… дать ему это. — Твоя сентиментальность предсказуема. И бесполезна, — провидец промурлыкал. — Он мне ещё нужен живым… но это — часть его роли, даже, если он её не видит. — Должно быть, это важно, раз ты отступаешь от сценария. — Он приведёт нам нового охотника, — в голосе кота появился холодный расчёт. — Того, кого не убедить, как остальных. Его желание… сложнее. — Новый член команды?.. Серебряный Волк как раз хотела «младшего брата», — Кафка выпрямилась. — Наш договор в силе. Мне просто нужно знать, как долго он пробудет там. — Не слишком, — кот запрыгнул обратно в кресло. — Нити судьбы уже сплетаются к финалу… Ты понимаешь это лучше многих, Кафка. — Понимаю, — слишком хорошо. — Он справится. С чем бы ты ни задумал. Кот не ответил, уставившись в пламя. Невысказанное витало в воздухе: сомнение было не в способностях Блэйда, а в том… вернётся ли он вообще. Но его личные цели будут достигнуты. А большего провидцу и не требовалось.***
Раньше истощение оберегало его от снов, забирая всю энергию на заживление ран. Это было блаженством. Максимально близким к покою. Но, конечно, так не могло длиться вечно. Цепи рвали плоть, впиваясь в запястья. Его руку притянуло к зеркалу — стекло разбилось, оставив на кровавых рубцах новые отметины. В осколках его волосы стали белыми, как снег. — Красивый мальчик, — раздался голос. — Красивый, чистый, послушный. Скажи, любимый, ты хочешь, чтобы его глаза смотрели на тебя? Он поднял взгляд и увидел кошмар своих грёз. Высокий, гордый, с волосами, струящимися, как водопад. Самый прекрасный, кого он когда-либо знал. Сама изысканность во плоти. — Священник… — призрак улыбнулся. — Человек веры, касающийся тебя так нежно. Кто-то делал так с тех пор, как мы мчались к звёздам? Тот, кто дал ему всё и забрал всё, говорил о священнике. О золотых глазах, скрытых завесой тайны. Инсин сглотнул, чувствуя, как гнев и стыд сплетаются воедино. О чём я вообще думаю? — Ты даже говорить не можешь, — Дань Фэн повернулся, зелёные глаза прожигали насквозь. Их запястья были скованы окровавленными цепями. — Ты надеешься обрести спасение? — Мне не нужно… спасение. Только… справедливость. И… забвение. — Неужели? — улыбка дракона стала опасно-мягкой. — Я не уверен, любимый. Разве я не знаю тебя лучше всех? Дань Фэн в его подсознании оказался собственником. Одного взгляда, одного прикосновения к груди хватило, чтобы разбередить старые раны. — Ты чуть не сломал ему запястье, — Дань Фэн провёл пальцами по его руке. — Наверное, он хотел надеть на тебя браслет… чтобы исправить это. Бред. Их запястья были связаны и здесь, и в реальности — но это ничего не значило. Это не реально. Я сплю. Мне нужно проснуться. — Не реально? — Дань Фэн рассмеялся. — А если я в твоих снах… потому что ты мой? Твоя душа, разум, имя… даже лицо — всё ещё принадлежит мне. Невозможно. Сердце бешено колотилось. Воспоминания в грёзах были слишком ясными. — Теперь у меня другое имя. — Ты ошибаешься, если думаешь, что это что-то изменит, — Дань Фэн дотронулся до его подбородка. — Признайся… разве тебе не понравилось, как он касался тебя? Или ты боишься гнева дракона? Память услужливо подкинула ощущение тех рук — аккуратных, осторожных, будто боявшихся раздавить его. — Твои мысли тебя выдают, — Дань Фэн улыбнулся. — Хотя хватило бы и твоего лица. Чушь. Всё это — лишь бред воспалённого сознания. Кровопотеря, боль, сладкий дурман ладана… «Это не реально», — он сжал кулаки. — «Я должен проснуться». Но даже когда он пытался собраться — зелёные глаза пожирали его. Как подобает дракону.
