The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Он спит, как затравленный зверь. Ещё одна душа, измученная жестокостью нереальности.       Воскресение смотрел на спящего в боковой комнате мужчину. Тело того было изранено, движения скованы болью, но тихие стоны и метания выдавали мучения даже во сне.       Молодой священник не выносил вида страданий. Пока гость спал, он поставил на плиту чайник — пусть аромат лаванды успокоит его, когда тот проснётся.       Возможно, это смягчит его тревожный дух.       Воскресение не был настолько наивен, чтобы не понимать, кто перед ним. Всё говорило о том, что этого человека преследовали, возможно, не без причины. Все люди грешны под солнцем и луной, но в янтарных глазах гостя читалось нечто большее: вина, тревога, бегство от себя.       К тому же, он так рвался уйти, будто боялся навлечь беду на это место.       Мой наставник велел бы отпустить его… но его сейчас нет, а я здесь, чтобы помогать страждущим.       Грешим — значит, страдаем. Но Воскресение не мог осуждать незнакомца. Он сел на край кровати, слушая, как дождь бьётся в стекло, отрезая их от внешнего мира.       Рен (так он назвался — священник допускал, что это псевдоним) был покрыт бинтами. Большинство ран не от копья, пронзившего бок, и не от его собственного лечения. Повязки на руках особенно бросались в глаза — неряшливые, будто наложенные в одиночку, зубами затянутые.       Что за жизнь оставила столько шрамов на теле и душе? Зачем боги привели сюда человека, живущего в такой боли?       Может, это испытание для него самого. Мир полон страданий — физических, душевных. Но путь к утешению для этого мужчины, казалось, закрыт навсегда.       Этот мир жесток и бессердечен. Он калечит даже чистых душой. Разве кто-то заслуживает такой участи?       Незнакомец бормотал во сне на непонятном языке — древнем, полном муки и раскаяния.       Возможно, именно жажда спасения привела его сюда… даже если он сам этого не признаёт.       Воскресение наклонился, коснулся пальцами его лба. Он не мог сделать многое, но должен был подарить тому хоть один спокойный сон. Глаза священника закрылись, нимб засиял…       И тут железная хватка сдавила его запястье.       — А-ах…       Когда он открыл глаза, янтарные глаза горели перед ним — безумие, отчаяние, животный страх.       — Простите, — голос Воскресение оставался ровным, хотя пальцы уже немели. — Я лишь хотел облегчить ваши муки.       Рен моргнул, будто возвращаясь в реальность, и резко разжал пальцы. Что-то буркнул себе под нос.       Уже второй раз он проявлял агрессию, но явно неосознанно. Инстинкт того, кого слишком часто предавали.       Ведь я не могу быть угрозой…       Воскресение был хрупким по сравнению с этим мужчиной. Даже раненый, тот излучал звериную силу — её отголоски всё ещё пульсировали в его запястье.       — Ты… — Рен попытался сесть, скрипя зубами от боли.       Какая жестокость.       — Я — галоианец. Мы можем… приносить успокоение, — мягко объяснил Воскресение. — Хотел лишь избавить вас от кошмаров. Если переступил границы — прошу прощения.       Взгляд Рена стал едким. Священник не обиделся — вторжение в чужие сны и правда казалось нарушением. Но он не мог просто наблюдать за страданиями.       — Больше не делай этого, — пробурчал Рен после паузы. Ирония в том, что в его голосе слышалась нерешительность.       Твои грехи преследуют тебя даже во сне? И ты считаешь, что заслуживаешь этих мучений?       — Конечно. Вы гость… мне следует уважать ваши желания, — Воскресение встал, исполненный тихой печали. — Но ваши раны…       — Я поправлюсь, — Рен отрезал. — И уйду.       Снова это «уйду».       Он так рвался сбежать, будто не верил, что имеет право на спасение. Типичный признак отягощённой совести.       И всё же… Воскресение не чувствовал в нём злобы. Лишь панический страх иногда прорывался сквозь ледяное спокойствие.       Он — загадка. Даже имя его, вероятно, ложь.       — Выпейте чаю, — предложил священник, наливая чёрный чай с лавандой. — Вы ничего не ели с момента прибытия.       Рен промолчал, но и не отказался. Воскресение осторожно протянул ему чашку. Перебинтованные руки гостя двигались неуверенно. Под повязками священник разглядел трудовые мозоли — руки воина… или ремесленника.       Рен недоверчиво посмотрел на напиток.       — Это просто чай, — успокоил его Воскресение. — Он успокаивает, но не содержит ничего… необычного.       Тот фыркнул и сделал глоток.       — Ты сказал… что священник, — неожиданно заговорил Рен.       Воскресение удивился его инициативе.       Именно об этом он хочет поговорить?       — Верно, — кивнул он, наливая себе чаю. — Хотя я жил в этой церкви задолго до посвящения.       Рен сузил глаза.       — Настоятель взял меня ребёнком, — продолжил священник. — Было естественно посвятить жизнь этому месту. Я лишь хочу передать другим тот свет, что спас меня.       — …А ты сам не настоятель?       Почему он так думает?       Воскресение всегда следил за безупречностью своего облика — ни намёка на неряшливость. Но не высокомерие же это?       — Нет. Мой приёмный отец управляет церковью, — он добавил в чай сахар. — Возможно, однажды я займу его место… но молюсь, чтобы это случилось не скоро.       — Говоря о молитве… Воскресение сложил ладони над чашкой чая. Даже такая малость заслуживала благодарности — пусть мир жесток и беспощаден…       Простые радости тоже важны.       — Хмф, — Рен отвел взгляд, и священнику стало интересно, о чем тот думает. Странная привязанность к незнакомцу…       Хотя кроме меня здесь никого нет. Возможно, это естественно.       Воскресение отпил чай, ощущая сладость с легкой горчинкой. Если бы только можно было избавиться от этой горечи совсем…       — Простите, я слишком много говорю о себе, — повернулся он к гостю. — Долг священника — слушать, а не разглагольствовать. Я всего лишь слуга богов.       Рен фыркнул, явно скептически. Что ж, его можно было понять.       — Мне нечего о себе рассказывать, — пробормотал он, делая еще глоток. — …Но чай ты заваривать умеешь, священник.       — Благодарю за комплимент, — Воскресение мягко улыбнулся. — Совсем ничего? Многие находят облегчение, делясь сокровенным с посторонним.       Рен молчал, разглядывая чашку. Хотя он и пил, в глазах читалась настороженность. За окном грянул гром, разрывая серое небо.       Эта буря… словно хочет разрушить сами небеса.       — Люди приходят исповедоваться… но я не вижу в этом смысла.       Воскресение на мгновение смутился, нарушив привычное спокойствие. Исповедь была для него сложной обязанностью… но именно его настоятель чаще всего назначал на этот пост.       Наверное, считает меня способным…       — Вы правы. Это моя обязанность, — он открыл глаза, снова скрыв эмоции. — Есть великая ценность в том, чтобы излить грехи перед другим.       — Перед другим? И получить прощение, — голос Рена внезапно зазвучал резче. Последнее слово прозвучало с неожиданной яростью. Прощение… Это слово явно задело его за живое.       Интересно… он сам не может простить или его не простили?       — …Все грехи могут быть прощены под светом Господа, — тихо сказал Воскресение. — Если раскаяние искренне, конечно.       Рен отвернулся с отвращением.       — Уверен… люди ищут именно раскаяния. А не способа сбежать от содеянного.       Внезапно его пальцы сжались и чашка разлетелась вдребезги. Чай, словно гнилая кровь, растекся по бинтам, оставляя новые порезы.       Моя вина. Я его растревожил.       Рен вздрогнул — не от боли, а от стыда. Тема прощения и бегства от грехов явно задела его.       Он считает себя недостойным прощения? Ненавидит себя?       Воскресение спокойно подобрал осколки, затем взял его окровавленную руку.       — Простите, что расстроил вас, друг мой, — сказал он, снимая испачканные бинты. Пальцы Рена дрожали в его руке. Священник снова почувствовал искушение использовать свои способности, но в прошлый раз это не сработало…       Эти стресс и тревога гнетут его… Неужели он находит в них смысл?       — …Еще одна причина выгнать меня, — мрачно пробормотал Рен. — …Но ты упрям, как черт.       Воскресение улыбнулся, обрабатывая новые раны. Эти израненные, измученные руки…       — Вы под сильным стрессом, — сказал он, накладывая свежие бинты. — Это всего лишь чашка… у нас их много.       Чашку не склеить заново… а психику человека — тем более.       Бог милосерден, а я лишь его слуга. Не мне судить и гневаться.       В глазах Рена читался стыд — он явно не контролировал свои действия.       Что же он пережил, чтобы так реагировать?       Жаль, что он не расскажет. Исповедь облегчила бы его душу… Но Рен отдернул руку, отстранившись.       Дистанция…       Какой странный человек. Что привело его сюда — судьба или случай?..

***

      Священник не сдавался. Рен, должно быть, поражался его упорству в желании помочь, исцелить, согреть.       Хотя это «тепло» было… особенным. Чем больше Рен приходил в себя, тем яснее ощущал дистанцию в этом священнике. Та же отстраненность, что и в его отражении.       Но отрицать его решимость было нельзя. Даже после инцидентов тот не отступал, лишь улыбался и шептал утешения. Что, странным образом, раздражало Рена еще больше.       Какой нормальный человек посвятит себя церкви?       Он пытался понять, зачем здесь оказался. Что-то удерживало его в этой глухой церкви с загадочным священником. То ли сам священник был важен, то ли это часть сценария. Прошло уже несколько дней, а союзники не искали его. Значит, им приказали не делать этого.       Но «сценарий» предполагал четкие роли. А здесь… ничего.       Рену было все равно. Ему нужен был только конец.       Месть. Возмездие.       Обычно он не задумывался об этом, в отличие от Кафки или Светлячка. Но теперь гадал — не очередная ли это часть плана?       Раны заживали медленнее обычного — вероятно, копье было отравлено. Но даже это было предопределено, не так ли?       Но почему здесь? Почему он?       Обычный священник. Ничего особенного. Даже не настоятель.       Буря утихла, оставив лишь дождь. Рен то спал, то бодрствовал и чаще всего видел Воскресенье рядом.       Я не чувствую в нем силы… кроме обычных галоианских способностей.       Мне не дали роли… но я все равно танцую на нитях.       Священник, как всегда, старался угодить: приносил еду, питье, заботу. И эти золотые глаза, будто умоляющие раскрыть душу…       — Вам, наверное, скучно лежать целыми днями, — сказал Воскресение с сочувственной улыбкой. — Боюсь, ходить вам еще рано… раны заживают хуже, чем я ожидал. Простите.       Рен тоже рассчитывал на большее. Но, конечно, священник винил себя.       Он ждет исповеди. Но вряд ли поверит и половине.       — …Ничего не поделать, — Рен закрыл глаза. — Скука… мне не знакома.       Он привык к медитации. Терпения ему было не занимать.       Всегда ли это было так?       — Я надеялся, книги скрасят ваше время, — Воскресение указал на стопку на столе. — Но не знаю ваших предпочтений…       Рен равнодушно посмотрел на них. В церковной литературе вряд ли было что-то интересное… но, возможно, полезное.       Может, узнаю что-то об этом месте. Пойму, почему я здесь.       Он потянулся к верхней книге, но руки подвели. Даже перелистывать страницы было больно.       Гнев вспыхнул в нем снова. В глазах встал образ красных глаз, насмехающихся над ним.       Не забывай. Как будто я мог… ведьма.       Ярость обостряла воспоминания: когда-то его пальцы создавали шедевры из дерева и металла. Теперь же он не мог даже листать книгу…       Не только эта ведьма виновата. Его гнев, потеря контроля, его же действия усугубили ситуацию. Пальцы сжались сильнее — боль в руках казалась заслуженным наказанием.       — Если вам сложно, я могу почитать вслух, Рен.       Голос, мягкий, как облако, прорезал тьму воспоминаний. Затем — тепло на его руке.       Нет. Никто не касался меня так бережно.       Рен моргнул, и очертания комнаты прояснились. Первое, что он увидел — золото. Глаза священника, полные сострадания. Тот наклонился, осторожно разжимая его пальцы на книге.       — Я не лучший певец среди собратьев, но мой голос называют успокаивающим, — продолжал Воскресение, забирая книгу. — Если позволите, я почитаю вам.       Сознание наконец прояснилось. Позор. Он слишком легко терял контроль.       А этот священник… совсем не смущён. Его медовые глаза вырвали меня из пучины. Не колдовство ли это?       Хотя Воскресение клялся не использовать свои способности…       — Читай, если хочешь. Мне всё равно.       Он знал — священник согласится. Сердце бешено стучало, но когда тот начал читать, ритм постепенно успокоился.       Неужели я так беспомощен перед своими эмоциями? Или это тоже часть судьбы?       — Если вам безразлично, то почему бы и нет? — Воскресение отодвинулся, открывая книгу.       История оказалась предсказуемой. Рен за свою долгую жизнь видел сотни религий — все они твердили о жертве и смысле страданий.       — На тернистом пути жизни нам стоит лишь взглянуть на звёзды для спасения, — голос священника тек, как мёд. — Они светят, жертвуя собой, чтобы мы не заблудились во тьме.       Жертва, ага.       — Однажды эти звёзды погаснут. Их существование одиноко… — полуприкрытые глаза Воскресение скользили по строчкам. — Но их смысл — в самом факте бытия. Чтобы другие могли видеть свет во тьме. Так и мы должны быть стойкими.       Голос и правда действовал, как колыбельная. Рен закрыл глаза, погружаясь в звук.       Галоианцы… часто становятся певцами.       Ему стало интересно — как звучал бы этот голос в песне? Слишком скромен этот священник. Его пение, наверное, усмирило бы даже дикого зверя.       — Служа другим, мы обретаем смысл, — Рен уже не вслушивался. Очередная проповедь о «нити судьбы» и «ткани мироздания».       Но вдруг — заминка. Священник запнулся на слове «боги», едва заметно, но Рен уловил.       Часто читает… но почему сбился?       — …Страдания — испытание свыше. Это придаёт боли иной смысл, не так ли? — вопрос прозвучал уже не из книги.       Рен открыл глаза. Книга лежала на коленях у Воскресение, а его взгляд был устремлён в окно.       — Банальность, — буркнул Рен, хотя понимал — ждут ответа.       — Глядя на вас, я вижу, что вы не отрицаете этого, — взгляд священника упал на его шрамы. — Простите, это бестактно.       Наконец-то заговорил о них.       — Любопытство… неизбежно, — Рен пожал плечами. — Без обид.       Воскресение вздохнул.       — Я вижу много боли в этих стенах. Люди молят о спасении, жалуются на муки… — голос его звучал необычно — устало, почти растерянно. — Разве вся эта боль — лишь испытание? — он замер, затем встряхнулся. — Извините, я отвлёкся…       Сомневается?       Рен неожиданно протянул руку, освобождая пальцы священника от книги.       — Не мне отвечать на такие вопросы, — сказал он жестко. — Это… непросто.       Воскресение рассмеялся — смех вышел пустым, без радости.       — Конечно, вы правы, — он поспешно отстранился. — Простите. Вы гость, а я… видимо, устал слушать.       Теперь Рен понял: этот священник слишком много выслушивал чужих исповедей.       — Разговор есть разговор, — Рен отвёл руку. — Ты не обидел. Просто пытаешься меня развлечь, да?       Улыбка Воскресение дрогнула, став хрупкой, как тонкий лёд.       Он… слишком молод для такой ноши.       Рен никогда не задумывался, что слышат священники в исповедальнях. Мольбы, стоны, отчаяние…       Избегать церквей — определённо мудрее.       Но Воскресение говорил, что его взяли сюда ребёнком. Эта мысль вызвала странное ощущение — будто холодные пальцы пробежали по спине.       Может… именно этот священник — причина моего пребывания здесь?