Тень анемонов

"Профессор Анакса"       Тонкие бледные руки тянуться к нему. "Вы выглядите… Бледно…. "       Чужие тонкие губы кривятся в неровной дрожащей улыбке. Почти что обескураживающе взволнованной. "Вам… Отдых… "       И ничего кроме беспокойства и заботы в голубой бездне не видно.       Анаксагор вздыхает, распахивая глаз. В голове ком из мыслей и чувств, всё смешивается, ложится неровными мазками на холст, превращая его в ничто иное как непонятную грязную кашу из красок. Здесь нет красоты или изящества, здесь нет чётких линий и форм, лишь непонятная мешанина его сознания.       В висках пульсирует боль, забирается в черепную коробку и громко бьёт молотком. Эти сны… Эти странные сны мешают ему спать, мешают ему думать и нормально существовать. Он даже не может сосредоточиться на своих исследованиях, потому что голова забита отрывками сна, которые воедино тоже объединить не получается.       Он вздыхает глубоко, наконец поднимает голову от стола, на котором так неудачно уснул. Шея само собой болит, ноет. Да конечности точно свинцом налитые. Тяжёлые до ужаса. Анаксагор приглушённо стонет, разминая сперва руки, после шею, а уже потом поднимается на негнущихся ногах. — Проснулся наконец, соня, —раздаётся ласковый, но не лишённый насмешки голос со стороны. После слышится шелест пергамента, звон чашки и колокольчиков, которые увешивают чужой наряд.       Анаксагор кривится пуще под звонкий смех. Но смотрит пристально, холодно, от взгляда этого обычно все студенты вздрагивали, пытались спрятаться. Что бы не видеть его. Да что уж говорить, даже мудрецы не могли терпеть его, всё время ерзали на месте, отводили глаза и нервно улыбались. Анаксагор видел это все, видел и внимал каждому вздрагиванию. Ему нравилось производить на других такое гнетущее впечатление.       Но Психея была не такой. Одной из тех кто не боялся наверняка ничего. Быть может потому что слепая была, а может и потому что возомнила себя его единственным другом.       Психея улыбнулась шире, кожа на её бледном тонком лице натянулась, золотистые ресницы затрепетали. Ах, она была красива. Беспорно красива. Так сказал бы любой, кто посмотрел бы на неё сейчас. На то как длинные прямые каштановые пряди на солнце сияют позолотой. Как стройная миниатюрная фигурка утопала в старом большом кресле, делая Психею совсем крошечной и аккуратной, как маленькая статуэтка. А это простое белое платье подчеркивающее талию и струящееся к щиколоткам, обнажая лишь немного голые ступни. Но Анаксагору женская красота как и красота других людей была безразлична. А потому не повёлся он на её чары. Лишь хмыкнул пожав плечами. Растер онемевшие руки, пристальным взором оглядел комнату, подмечая каждый участок заваленный пергаментом и свитками. И только после вернулся взглядом к Психее, что просто водила кончиком пальца по бумаге, шурша. — Как долго я спал?       Психея улыбается ласковой понимающей улыбкой. Как улыбаются родители детям. Но Анаксагора этим не проймешь, видит в этой улыбке он нечто опасное, что его разумеется не могло испугать. Его теперь мало что может испугать. Всё самое плохое давно случилось. — Не более часа. Я не хотела тебя будить, ты выглядел таким сладким, когда вдруг уснул. Да и когда бы я смогла ещё застать Грозного профессора алхимии в таком невыгодном милом состояние? Это было бы кощунством, — она на мгновение остановилась, улыбка её стала ещё более хитрой. Проницательной, такой, с помощью которого она любила копаться в чужих мозгах, говорить сладкие речи и выяснять всё самое нужное. Разумеется даже это было не специально, она была слишком добра что бы использовать свои преимущества, а потому поступала черезвычайно глупо — пыталась посочувствовать всем кого знает и кого нет. Иногда этим сочувствие она напоминала ему сестру. Но эта мысль не приносила боли, потому что в отличие от Психеи сестра его всегда бросалась в омут с головой. Пыталась помочь и успокоить всех кто по её мнению пребывал в удручающем положение.       Психея была, разумеется добра, но её натура ученого никуда не исчезла. Пожалуй, это единственное, что нравилось Анаксагору в ней — пытливый ум и хитрость. — Заходил твой студент, — вновь промурлыкала Психея, так и не раскрыв глаза. Она никогда не открывала их, лишь хмурилась сильнее.       Анаксагор вздыхает, трет переносицу руками. И даже не знает, что лучше, терпеть присутствие этой невыносимой женщины, которая всякий раз пыталась его пожалеть или подколоть? Или же студента, который со времени поступления таскался за ним по пятам. И ведь нетрудно было догадаться о ком она говорит. Кто в здравом уме мог подойти к нему, нарушая личные границы и минуты тишины? Кто мог его перебивать во время занятия, смотреть долго и пристально после них, да ледовать тенью куда бы он не пошёл?       Фаенон для Спасителя был странным. Совершенно точно странным. При первой встрече зашёл в кабинет, точно бывал уже множество раз здесь. Ни на кого не смотрел кроме него, таким пристальным взглядом, что по спине пробежались мурашки. Но всё это выражение тут же сошло на нет, когда он робко улыбнулся. Вся маска усталости и суровости слетела, обнажая лицо обычного юноши, только ступившего на порог академии.       Волнение—так подумал сперва он. Разумеется волнение. Что же иначе. Но теперь ему сняться странные сны, суть которых на утро он не помнит. Помнит что, было нечто важное в них, нечто, что ему обязательно стоит увидеть. Но… Утро сжигало все остатки, заставляло таить и рассеиваться точно туман. — Что он хотел? — Анаксагор хрипит от слишком долгого молчания.       Психея легко пожимает плечами, вновь позвякивая различными украшениями с колокольчиками. Этот элемент одежды был раздражающим. Ибо она становилась похожа больше на большой колокол, ибо ходил позвякивая, а потому узнать о её приближение можно было за версту. Но что более ужасно было— это постоянный шум когда они работали вместе. И Анаксагор рад был бы прекратить всё это. Рад был бы выставить её за дверь, но понимал её ум. А это, к сожалению было важнее. — Не знаю. Ушёл сразу же как увидел меня. — она приподнялась с кресла. Колокольчики на одежде вновь зазвенели, отчего Анаксагор поморщился. — Я пожалуй пойду. До скорой встречи, Анаксагор.       Он проводил её взглядом, вздыхая. И вновь осматривая место бойни, в которое превратился когда-то опрятный кабинет.       Спустя долгое время Анаксагор выползает наружу. Тут же хмурится от яркого летнего солнца, режущего глаз. Успевает напугать парочку студентов, слишком увлечённые своей беседой. И это наверное забавно, видеть их шокированные лица. Словно призрака увидели. Да возможно так оно и было, кожа то у него бледная почти серая. Потому - то он особенно в своём темной одежде и смог бы сойти за приведение. Да и какая бы погода на улице не стояла, он бы всё равно казался слишком худым, слишком пугающим. Солнце освещало его недостатки фигуры, показывало угловатость, освещало резкие черты лица, в более позднее время тени окутывали его со всех сторон, отчего он и правда походил на мертвеца с серой трупной кожей и впалыми глазами от долгих бессонных ночей.       Он оглядел небольшой залитый солнцем коридор, ощутив на коже прохладый ветерок. А после покачал головой, хмурясь, от всё ещё пульсирующей головной боли, не проходящей ни после лекарств, ни после сна. В последнее время он совсем потерял сон! И если сперва винил собственную загруженность, после погоду и её атмосферу казавшуюся в эти дни до боле переменчивой и капризной. После…       После и вовсе подумал, что мигрень расцвела с новой силой из-за недавней ссоры с мудрецами. Теперь ходят дуются на него всем коллективом. А эти глаза гневом сверкающие? Ах, это было так страшно! Просто до безобразия.       Наверное на это они и рассчитывали, изолировать его от общества и угнетая своим молчанием. Но для Анаксагора это был не более чем подарком судьбы.       Он хмыкнул, когда вторя его мыслям из-за поворота вышли двое мудрецов. И даже не взглянули в его сторону, поджали губы и продолжили говорить о своём.       Не велика потеря. В конце концов, долго это представление не будет продолжаться. Так же как и всегда. Все они люди умные должны понимать абсурдность своих поступков.       Сейчас его не заботила ни изоляция в роще муз, где казалось бы каждое мнение привествовалось, а широта мыслей почитались. Сейчас ему было не до студента, что наверняка вновь пришёл задать множество вопросов или просто посидеть рядом. У него были дела куда важнее чем это всё — например странное ощущение, растекающееся по его телу всякий раз когда он видел этого самого Спасителя.       Чтож… Ещё один год будет видимо слишком долгим. И кажется ещё более сложным чем все прошлые года…       Разумеется, раньше ему не приходилось обучать самого виновника торжества, и эпицентра пророчества.       Эта мысль его слишком веселит, что бы придавать ей хоть какое-то значение, кроме вечных напоминаний остальных мудрецов, что бы он был мягче со спасителем.       И разумеется Анаксагор никогда никого не слушал кроме себя.

***

      Сны комкаются, сплетаясь друг с другом в неразборчивое месиво. По утрам всё так же тяжело просыпаться, всё так же тяжело смотреть на мир вокруг, ощущая странную, неясную боль в висках, сопровождающую его днями и вечерами. Он не может понять причины таких ощущений, не может понять, почему всё вокруг кажется таким знакомым, а спокойное лицо спасителя — чужеродным. Точно оно должно быть не таким. Но каким должно быть выражение лица Фаенона?       Это начинает раздражать, распылять огонь жажды знаний. Ибо сны — это нечто большее, нежели проекция мозга. Он понял это давным-давно, когда ещё вырвал свой глаз. Сны сплетаются с реальностью, существуют в её параллели. Но как добраться до сути этих снов?       Анаксагору интересно, он внимательно смотрит на Фаенона рядом, подмечая, как тот постукивает карандашом по столу, как глаза его наполняются теплом, когда видит его. Он смотрит и внимает, пытаясь понять, отчего сам ощущает эту странную связь, когда находится рядом?       Сны не прекращаются, но их становится меньше. Анаксагор запирается в своей лаборатории, ищет нужные книги, и теперь всё меняется. После занятий он собирает вещи, быстрым шагом направляется в свою лабораторию и подолгу сидит там, копаясь в свитках философов и учёных. — Ну же, дорогой. Тебе нужно отдохнуть. Твои ужасающие тени под глазами даже меня пугают, — ласково говорила Психея, ставя на край стола чашку чая, уже даже больше не предлагая еду. Понимает, что есть не станет, что еда испортится, и по возвращении её встретит не более чем полная тарелка. Теперь в ход идёт зелёный чай, приятно пахнущий, успокаивающий, наполняющий его душную комнату слабым теплом и уютом.       Анаксагор всегда жал плечами, устало потирая лоб и насмешливо, не без тени усталости, смотрел на неё… в обеспокоенное лицо. — Ты слепа. Ты не можешь видеть моего синяка под глазом.       Она улыбнулась знакомой весёлой улыбкой, совсем не огорчённая его грубостью. — Ах, это было весьма неэтично… Но да пусть. Ты же знаешь, что мне не нужны глаза, чтобы понять, что с тобой происходит что-то неладное. Все обеспокоены твоим затворничеством. Даже мудрецы, — на последних словах с её губ срывается тихое хмыканье, а тонкие брови хмурятся.       Анаксагор знает, что его поведение подозрительно, знает, что сам загоняет себя в рамки.       Но больше всего на свете он знает, что всё это неспроста, что неспроста ему не по себе от тяжёлых длительных взглядов, от лёгких касаний, от голоса тихого, ласкового, от снов, которые пудрят его разум. Каждую ночь одно и то же: знакомый голос, знакомые видения, но ничего более, кроме тяжести на сердце.       Анаксагор выдыхает, поправляя одежду и сдувая с лица вскочившие пряди. Смотрит на темнеющее небо вокруг, ощущает, как начинают замерзать кончики пальцев.       Но он стоит здесь, в старом разрушенном саду, среди ярких жёлтых астр, сияющих в ночи подобно звёздам. На мгновение на него нападает тоска. Ах, в этом саду они часто любили бывать с сестрой. Тогда ещё сад этот не был разрушен, его колонны были аккуратны и белы, его прикрывали своды стеклянного потолка, сквозь который проникали лучи, тут же рассеивались вокруг. И он цвёл, он цвёл и пах различными цветами, что яркими пятнами росли по округе. Сестра его любила приходить сюда, брать его с собой под руку и смотреть на цветы. Она часто рассказывала ему о своём дне именно здесь, рассказывала забавные истории преподавателей и так же слушала всё то, о чём говорил он.       Но теперь это место забыто, разрушено. Теперь нет ни потолка, ни белоснежных колонн, только руины, увитые плющом, и одни единственные цветы, растущие то здесь, то там.       Анаксагор вздыхает, проходит вглубь сада. За его одежду цепляются листья и цветы, негромко шурша. Возможно, он слишком перестраховался. Возможно, всё это не более чем глупость, о которой он после пожалеет. Но если это поможет достичь истины… То он готов на всё.       И в этот момент на плечи ложится нечто тёплое, тяжёлое. Анаксагор вздрагивает, наклоняет голову, смотря на синюю ткань. Головная боль тут же возвращается, тенью скользит где-то в черепе и тут же исчезает.       Он оборачивается, смотря на нахмуренное бледное лицо Спасителя, что особенно выделялось при свете яркой полной Луны.       На его лице нет улыбки, его глаза не блестят, они холодны и мрачны, как бездонная пропасть. — Профессор Анакса, — голос хриплый, глубокий.       На миг лицо Фаенона искажается неведомой ранее болью. Он подаётся было вперёд, но тут же замирает, лишь губы поджимает на краткий миг. — Почему вы избегаете меня?       Анаксагор внимательно смотрит, внимает тому, как спаситель расправляет плечи, как спокойно держится со стороны, обращает внимание на подёргивающиеся губы. Он отводит взгляд и хмурится сам. Разве избегал он его? — Вы уходите после занятий слишком рано, а когда появляетесь вновь, то выглядите так, точно вот-вот умрёте. Вы даже не смотрите на меня больше.       Анаксагор удивлённо взирает, не совсем понимая причину такой… претензии. — Моё внимание занимает одна довольно любопытная тема.       Фаенон вновь поджимает губы, осматривая его лицо. — Могу ли я помочь вам с этим?       Анаксагор пожимает плечами. — Не стоит. Это личный проект. Но когда придёт время, вы обязательно о нём узнаете. Но теперь советую вам возвращаться в комнату и не нарушать более правила.       Он уходит к себе в лабораторию, лишь только после понимая, что на его плечах всё так же лежала чужая синяя накидка. Он проводит пальцами по ней, ощущая всё то же странное чувство, что всё время беспокоило его.       И всё же это как-то связано со спасителем. Не иначе.       Возможно, ему действительно стоит пересмотреть подход своего изучения. Ведь изучать стоило не трактаты философов и учёных, не схемы и алхимические структуры, а человека… Человека, что находился совсем рядом.       Анаксагор усмехается этой мысли. Ах, это было очень опрометчиво, но не так бессмысленно, если смотреть на те знания, которые ему удалось получить из запретных томов.

***

      На подразнивания Психеи о том, что он ожил, Анаксагор не реагирует. Даже не закатывает глаз.       Но присматривается внимательнее к Фаенону. И видит, как лицо студента озаряется каким-то облегчением, как робко он улыбается, как вновь расслабляются, ещё недавно напряжённые, плечи.       Внутри же что-то подсказывает, копошится червём, что вот она, разгадка, таится рядом, должно быть, в этих голубых прозрачных омутах.       Анаксагор вздыхает, пытаясь вести себя как прежде. Вновь смотрит на стол, заваленный бумагами, и на доску.       Украдкой он смотрит на Фаенона… Постоянно ловя его взгляд.       И это, пожалуй, не менее подозрительно: то, как спокойно он сидит и слушает, как легко отвечает на заданный вопрос, хотя толком ничего не записывал, то, как понимающе улыбается на каждый его вздох разочарования, когда кто-то напротив ответить не может.       Словно…       Анаксагор хмурится, пока рано делать выводы.       После занятий он собирается неспешно, изредка поглядывая на такого же неспешного Фаенона.       И тот оправдывает ожидания, подходит ближе. Всё так же спокойно улыбается. — Профессор Анакса, я бы хотел у вас кое о чём спросить.       Анаксагор кивает, нарочито устало вздыхая. — О чём? — Понимаете ту тему с первым древним Богом, чья кровь течёт на берегах Привты и является началом нашей земли?       Анаксагор кивает, разумеется, он помнит все мифы и все легенды. — Правда ли, что там есть цветок, способный излечить душу? — Не думаю, но отрицать не буду возможность существования подобного… божественного дара, — Анаксагор задумчиво покосился на записи в руках. — На то это и легенда, чтобы сеять смуту в разум, но зарождать веру в сердце. И что могу сказать, в разных летописях рассказ ведётся по-разному, тот, что читал ты, это лишь первый вариант. Есть же вариации, где цветы проросли от слёз, и были они полны горестей и несчастий. А потому тот, кто коснётся цветка, обречён. В некоторых сказаниях говорится, что вместо цветов лежат кости, чей порох может воскресить мёртвого. Но всё это сейчас не проверить, берега Привты закрыты от людских глаз.       Фаенон задумчиво кивнул. В глазу его на миг блеснул огонёк. — Я рад снова видеть Вас.       Анаксагор вздыхает, присматривается к чужому тоскливому лицу, замечая мелкую дрожь в руках, которую пытаются скрыть.       "Что же ты скрываешь, спаситель?" — думает он. — Раз на этом вопросы всё, ступай.       Фаенон поджимает губы, медленно отводит глаза в сторону, точно нервничает, а после резко выдыхает. — Я хочу стать вашим ассистентом.       Анаксагор замирает. — Ассистентом? — Верно. Мне хочется больше увидеть тот мир алхимии, что видите вы.       Кабинет на миг наполнился тишиной, лишь было слышно, как за окном поют птицы, их ласковый свист летел вперёд, кажется, отскакивая от стен.       Анаксагор улыбается, хотя улыбкой это не назвать, лишь лёгкое подёргивание губ. Но Фаенон, кажется, замечает, его глаза блестят, щурятся, точно впитывая этот жест. — Хорошо. А теперь ступай.       Лишь после ухода Фаенона он замечает среди своих свитков небольшой белоснежный цветок — анемоны. Он задумчиво вертит его в руке, ощущая мягкость лепестков и сладкий аромат.       Теперь их встречи ограничиваются не просто случайным столкновением в библиотеке, в саду и после уроков. Теперь же они засиживаются в его лаборатории, изучая различный материал и проворачивая различные эксперименты.       И Анаксагор не жалеет, что согласился на эту авантюру. Фаенон действительно смышлёный молодой человек, и если бы не клеймо Спасителя, он вполне мог бы стать учёным. И это, пожалуй, самое отвратительное во всей сложившейся ситуации, ибо мир потеряет такой ум, загубив его и создав нечто совершенно нецелесообразное, как тупой бесполезный нож, которым с трудом что-нибудь нарежешь. — Профессор Анакса, могу ли я заплести ваши волосы? Вижу же, что мешаются, — однажды произнёс Фаенон после того, как Анаксагор в сотый раз поправил выбившуюся прядь.       Анаксагор замер, держа в руках колбу, медленно поднял голову, удивлённо приподняв брови. Кажется, это была одна из его самых искренних эмоций за большинство лет обучения. Обычно он старался не показывать их, поскольку считал, что эмоции не более чем вред разуму, а ему помехи на пути истины не нужны.       Но Фаенон умел вывести его на лёгкое подёргивание губ или же лёгкий почти незаметный вздох поражения. Казалось бы, это был его талант: успокаивать самых неугомонных и выводить из себя самых спокойных.       И это раздражало. Ещё более раздражали подразнивания Психеи на этот счёт. — А он мне уже нравится. Кто бы ещё мог вывести тебя из этого эмоционального застоя? Ты вообще в курсе, что подавление эмоций и чувств вредно? — она весело захихикала, попыталась было ткнуть пальцем в щёку, но сослепу промазала, угодив под глаз.       Анаксагор ничего тогда не ответил, но закатил глаз.       Он моргнул, выныривая из воспоминаний и сразу видя молящий взгляд, точно щенок. Только хвоста не хватает и ушей, прижатых к голове. Анаксагор вновь нахмурился, перспектива позволять подобное его не прельщала. Чего уж таить греха, позволял он прикасаться к своим волосам лишь Гиацинте и Психее. Да и как не позволить, если первая так была похожа на сестру, то вторая была слишком упёрта в своих решениях, а потому иной раз и вовсе его не спрашивала.       Но здесь был Фаенон. Фаенон, чью тайну он неистово желал узреть, как желают испить воды скитальцы по пустыне. Ему казалось, что это будет нечто грандиозное, нечто поистине шокирующее… И такие тайны, захватывающие ум, ему нравились. Он желал их узреть, ибо его интуиция ещё никогда не подводила.       А потому он кивает, старательно делая безучастный вид, стараясь не замечать вновь появившейся, точно лучик солнца, улыбки.       По рукам пробежал озноб, когда его волос коснулись чужие руки, когда медленно и неспешно начали они перебирать пряди, настолько неспешно, что это казалось… Почти по-семейному. Епистимия тоже любила его волосы, тоже так же перебирала пряди, так же нежно заправляла их за уши и приговаривала, что волосы у него очень мягкие, что сама она завидует этому шёлку. Анаксагор по юности краснел, отрицал сказанное, но всё так же послушно сидел на стуле, позволяя сестре играться с волосами.       Сейчас же он не ощущал ничего, лишь по голове ползли странные неприятные мурашки.       Но стоит отдать должное, совсем скоро Фаенон принялся за работу, умело, как казалось самому Анаксагору, переплетая пряди. — Готово! — и замер позади него, не двигаясь.       Анаксагор ощущал спиной жар чужого тела, совсем близко. Он мог поклясться, что в какой-то момент ощутил и чужое дыхание у своих волос, лёгкое касание, прежде чем всё это исчезло, прежде чем Фаенон обошёл стол, вставая перед ним.       Анаксагор поджал губы, провёл рукой по крепкой довольно опрятной косе. — Весьма неплохо.       И юноша вновь светится треклятым солнцем. Анаксагору хочется глаза зажмурить, не видеть обжигающих лучей. Но он смотрит, не зная, что ощущает. А ощущает он многое и ничто одновременно: лёгкое покалывание на коже, боль, роящуюся личинками в голове, и лёгкое почти незаметное, точно ветер, ощущение чего-то. — Возвращайся к работе, — горло Анаксагора на миг пересыхает.       Лишь поздним вечером, когда он остаётся один, замечает небольшой иссохший от времени цветок анемона. Он не выкидывает его, осторожно смахивая с окна и рассматривает.       Любопытный выбор цветов, однако.

***

      В кабинете пахло затхлостью, пылью и старыми свитками. Из маленького окна лился золотистый солнечный свет, покрывая поверхности стола и его лицо точно вуалью. Анаксагор зажмурился, встряхнул головой, точно пытался отогнать противный луч. Но тот не уходил, казалось бы, стал ещё более наглым. … Таким же наглым, как один из его студентов. И пусть Анаксагор не признаёт никому, но наглеть и сам позволял, не приструнял вовремя, когда чужое поведение выходило за рамки ученика и учителя, превращая их общение в более неформальное, почти дружеское, можно сказать. Но не то чтобы Анаксагор вообще знал, каково иметь друзей. Никогда в них не нуждался и теперь подобно. И с учениками водить дружбы он тоже не собирался.       В дверь постучали, он нехотя оторвал взгляд от расчётов. Тяжело вздохнул. — Входите.       Фаенон рядом тоже зашевелился, выпрямился, но не проронил ни слова. Просто наблюдал.       Совсем скоро в кабинет прошёл человек. У человека того были кучерявые золотистые волосы, одежда совсем непохожая на одежду мудрецов. Она походила на длинную белую сорочку, закрывающую горло и руки. Да что уж говорить, этот человек был одет с ног до головы, отчего можно было разглядеть лишь маленький кусочек кожи у шеи. Но что более примечательно — золотая идеально вылепленная маска на лице, скрывающая его.       Анаксагор вздохнул, он ощутил, как головная боль вновь вернулась, явно предвещая нечто нехорошее. — Амур, — холодно произнёс он.       Амур легко кивнул, но так же стоял статуей на пороге. Он был из молчаливых людей. Если не немых. Ещё ни разу Анаксагору не пришлось слышать его голос. Чего уж говорить о его лице, которое он скрывал под маской.       Признаться честно, он даже не помнит, откуда появился этот преподаватель. Он появился неизвестно откуда, неизвестно, где жил и чему обучался. И неизвестно, как обучал своих учеников. Хотя нет, Анаксагор знал, как-то удалось побывать на его лекции. Но даже там Амур не говорил ни слова, чертил на доске формулы и знаки, пока Психея говорила. Так они и работали. Что ж, парочка эта была весьма любопытная и иронично подходящая друг другу. Там где не видела Психея — видел Амур. Там где не мог сказать Амур — говорила Психея. Они действовали как слаженный механизм… Как люди, знавшие друг друга слишком давно.       Впрочем, Анаксагор никогда не интересовался природой их отношений… Не в той мере, как они интересовались им. — Дорогуша, с гостями принято здороваться, — раздался и голос Психеи.       Анаксагор усмехнулся, наблюдая, как она выпархивает из-за спины партнёра, как легко тот её придерживает, когда она оступается, как её губы растягиваются в ласковой шутливой улыбке, отчего его самого передёргивает. На языке, кажется, скопился сахар! — Но ничего. Я давно привыкла к твоей грубости. — Зачем вы здесь? — Анаксагор устало потёр переносицу. — Мы пришли расшевелить тебя и твоего ученика. Сидите чахните который день в кабинете. Не порть этого милого мальчика. Он не заслуживает такой участи — быть таким ледышкой и затворником, как ты. Поэтому отказы не принимаются. — Это неэтично… — начинает было он.       Психея улыбается, весело подмигивая. — Что именно? Пойти поужинать в саду? Да ладно, дорогой, в тебе одни кости да кожа. Тебе стоит питаться лучше. И ты сам говорил, что свежий воздух благоприятно влияет на мозг. Не будь таким неприступным, — она обхватывает его руку своей, прижимаясь к ней. В этот же миг колокольчики звенят ещё пуще, распаляя его головную боль. — Сегодня ты на удивление болтлива… И энергична.       Психея ничего не говорит, только тянет его вперёд, чуть ли не силком вытягивая из кабинета. — Мальчики, за мной.       Позади слышатся лёгкие шаги. И Анаксагор тяжело вздыхает. Эта невыносимая женщина. Всегда ли она вообще была такой?       Он вспоминает ту круткую девочку, учащуюся на параллели, всегда смотрящую вниз, да почти не поднимающую головы. Изредка он видел её в библиотеке. Она сидела неподалёку от него, и никогда не мешала читать. Они даже не общались. Анаксагору это было не нужно, и ей, казалось бы, тоже. Но теперь она превратилась в этот вихрь! Ему привычнее считать, что так на неё повлияла слепота. Так она справлялась со своими изъянами, пыталась восполнить ощущение если не зрением, то словами. И Анаксагор мог принять эту позицию… Правда, раздражать она его всё так же не переставала.       Они идут молча по пустым коридорам, прежде чем выходят в сад. В тот самый заброшенный сад. И Анаксагор ощущает разочарование, неужели это ранее уединённое место теперь не такое укромное. Его лишь радует то, что за всё то время, пока он приходил сюда, не встретил никого… Кроме разве что Фаенона однажды. И это радовало.       Психея тянет его вглубь сада, ближе к высокому Кривому дереву, склонившему свои ветви над землёй точно купол. Он мимолётно видит, как прыгают по ним птицы, как парочка тут же взлетает вверх, отчего листья начинают еле заметно шевелиться. А после опускает взгляд ниже, прямо на цветастый жёлтый плед, и на фоне кустов с жёлтыми яркими астрами он выглядит действительно гармонично. К слову, на пледе стояла достаточно большая корзинка, явно набитая едой. — Дорогие, присаживайтесь, — говорит Психея, и тут же тянет Анаксагора на плед. Он неловко подгибает под себя ноги, наблюдая, как Психея садится рядом, расправляя платье так, что бы ни один из прицепленных к подолу колокольчика не сломался. Амур и Фаенон присаживаются с другой стороны. Анаксагор обращает внимание на напряжённую улыбку на устах Спасителя.       "О чём ты думаешь?" — хочется спросить.       Психея смеётся, переглядываясь с Амуром. Казалось бы, они вели безмолвную беседу, понимая друг друга по лёгким жестам и звукам. — Ну же, мальчики, налетайте на еду. Я готовила это с любовью. — Ты готовила? — насмешливо протягивает Анаксагор, за что тут же получает игривый толчок в бок.       Всем было давно известно, что всё, что готовит Психея самостоятельно, хуже всякой отравы. Это даже на вид всегда выглядело отвратительно: чёрные обугленные продукты, совершенно неаппетитно выглядящие и пахнущие.       Она всегда пыталась накормить учеников или профессоров, но никто её стряпню есть не мог. Даже из уважения. Может, кроме Амура. … Порой казалось, что у него не было и вовсе вкусовых рецепторов, он ел неспешно, похрустывая горелыми корочками, и не выказывал никакого омерзения или тошноты.       В такие моменты Анаксагор с интересом смотрел на кусок его лица, и то, что увидел, не могло его не интриговать. Кожа была странного серого цвета, испещрённая мелкими шрамами, с казалось бы какими-то наростами.       Теперь же, когда за место Психеи готовить начал Амур, все мудрецы и ученики вздохнули с облегчением и даже охотно начали брать из её рук угощения.       Психея фыркает, но улыбка не сходит с её лица. — Разумеется. Я диктовала рецепт, а Амур был моими руками.       Амур с другой стороны согласно кивнул, вынимая из корзинки яблочный пирог. Он осторожно раскладывает его по небольшим позолоченным блюдцам, протягивая каждому, кроме разве что самого себя. На пристальный взгляд Психеи (хотя по сути своему взглядом это нет назовешь, просто небольшая хмурость бровей )он лишь качает головой. Она выдыхает, жалостливо так, и откидывает голову на плечо Анаксагору… Впрочем, тут же вскакивая. — Ты слишком худой! Раньше твоё плечо было более мягкое.       Анаксагор не успевает возразить, успевает правда заметить пристальный… Какой-то мрачный взгляд Фаенона, прежде чем его лицо обхватывают тонкие ледяные руки. — Нет, ну вы посмотрите на него. Скулы то торчат. Ах, какой ужас. И всему виной ваша истина! Кому нужна истина, если ты мёртв?       Анаксагор, пытаясь как более мягче, отстранил её руки. Его лицо исказилось в том самом безразличном пугающем выражении. Психея вздохнула, отвернулась от него и силой впихнула тарелку с пирогом. — Ты невозможен.       Анаксагор пожимает плечами. Возможно, так оно и было. Но, честно признаться, для него мнение людей никогда не было главным. — Да, помниться, я видела Анаксагора. Щуплый такой парнишка был. Его всегда в Академии задирали, — щебетала Психея, и Анаксагор жалел, что согласился на эту затею. — А он хоть бы хны. Видно, ещё в детстве был тем ещё ледышкой. Смотрел на всех этих оболтусов так холодно, что даже мне было не по себе. И теперь, наверное, хорошо, что я не вижу этого угрюмого лица. Оно всегда меня заставляло нервничать. — И вы никогда не пытались ему помочь? — неожиданно сердито произнёс Фаенон. Его глаз блеснул сталью. Анаксагор отметил это у себя в голове, пересматривая свою позицию на счёт Психеи и её болтливости. Пусть говорит, это ему на руку.       И так же на руку Психеи, с чьих губ не соскальзывала хитрая обольстительная улыбка. Анаксагор знал, что как бы не вела себя эта женщина как ребёнок, самое ужасное, что можно совершить — поверить ей. — Ах, что бы я сделала? Но я всегда звала профессоров. Они отчитывали глупцов, а иной раз исключали. Но как же было забавно, что люди, говорившие о том, что академия дом знаний и широты мыслей, порицали это инакомыслие. — Психея вновь облокотилась о его плечо, и Анаксагор не препятствовал, позволял ей играться, не без тени усмешки наблюдая, как лицо Фаенона становится совсем мрачным.       Но время близилось к концу. Небо окрасилось алым, тревожным цветом. И Анаксагор с любопытством наблюдал, как Фаенон напряжённо молчит, помогая им собирать вещи, как благодарит Психею и Амура за прекрасный пирог. Но в словах его нет радости, а в глазах ничего, кроме задумчивости.       Напоследок, прежде чем они расходятся по своим корпусам, Психея осторожно хватает его за локоть. — Не благодарите меня, — помолчав, она добавила тихим почти неслышным голосом, — но будь осторожен. От его души веет… Чем-то странным.       Она замолчала в тот самый момент, когда Фаенон вновь посмотрел в их сторону. В тени деревьев его лицо казалось слишком бледным, подобно призраку. И на фоне алого почти багряного неба вся его фигура выглядела зловеще.       Но Анаксагор был не тем, кто боится трудностей.       Если гибель означает добраться до истины, он готов на всё. Даже если бы ему пришлось умирать множество раз.