Тень анемонов

      Солнце заливает небольшую уютную комнатку, падает на стол ситцем, слепит глаза. В его ярком и обжигающем свете чужие волосы кажутся серебристыми, сияющими, а тонкое лицо — ещё более ярким, будто под кожей находится ничто иное, как свет.       Анаксагор вздыхает, откидывается на спинку стула и смотрит на… Кого? Лица человека не видно, оно смазалось, превратившись в бесформенное нечто, но ему кажется, что он понимает, кто это. — Профессор Анакса,— но голос знакомый, весёлый, не лишённый прежнего тепла. — Я думаю, вам бы понравилось в Элизии Эйдес.       Чужие губы складываются в улыбку, пальцы водят узоры по дубовому столу.       Анаксагор же хмыкает, задумчиво осматривая… □□□□□. — Почему ты так решил?       □□□□□ мягко смеётся, и этот смех заседает в холодном теле Анаксагора. Это была та самая обезоруживающая способность его ученика — влиять на людей, делать их спокойными и счастливыми. И даже его холодное сердце тоже таяло под этим светом. Пусть Анаксагор никогда в этом не признается. Но он понимает, что общество этого человека, пусть порой и надоедливого, но не так раздражало, как многие прочие люди — почти наравне с обществом тихой и ласковой Гиацинты, чьё присутствие он также спокойно мог терпеть. Да и, честно признаться, он мог терпеть всякого, кто умел думать и мыслить, но только не глупцов, считающих себя выше прочих. Подобных людей он на дух не переносил, а потому считал, что таким в академии нет места. — Элизия Эйдес славится своими широкими золотыми полями, особенно красивы они, когда солнце сияет высоко над горизонтом, поле похоже на золото.       Анаксагор хмыкает, всё ещё не убеждённый, но слушает дальше с присущей ему внимательностью.       □□□□□ усмехается, но продолжает говорить. — Там красивые ночи. И каждый раз звёзды складываются в причудливые фигуры. У нас на родине говорили, что созвездия — не более чем память о предках, где каждая звезда — подвиг и одно из важнейших событий, где каждая звезда — это память о падшем герое-божестве. В Элизии Эйдес были иные боги, не те, которых почитают сейчас в роще или в Охеме, а свои… и я бы хотел, чтобы вы увидели всё это, поучаствовали в наших обрядах. Я думаю, вам бы они понравились — замысловатые, но не лишённые смысла. Всё, как вы любите. Особенно, думаю, вам бы понравилось то спокойствие, что царит ночами.       Он поворачивается, губы трогает ласковая, задумчивая улыбка, полная той самой тоски, которую он видел слишком часто.       Анаксагор смотрит, внимает каждому жесту, ощущая странный зуд под кожей и лёгкое шевеление в голове — непонятное, странное, знакомое ощущение. Словно…       Он вздыхает, хмурится, не понимая этих странных чувств, но ощущая, как □□□□□ наклоняется ближе, как тянется рукой к его волосам и осторожно вкладывает нечто в косу. Анаксагор позволяет, движимый любопытством и настороженностью, склоняет голову набок, щурит глаз, но дышит так же размеренно и спокойно, ничуть не смущённый и не удивлённый.       Анаксагор тоже замирает, позволяя ощутить непозволительное странное тепло — не от близости тел, это никогда его не интересовало, а от того самого действия, от осознания, лёгкого, как касание пера, что именно за жест это может быть. Анаксагор не шевелится, пристально вглядывается в чужие глаза, пытаясь уловить отпечаток чужих чувств. И видит. Видит слишком много, чтобы заставить себя забыть и не потонуть в этих ощущениях, видит нежность, плещущуюся яркими солнечными лучами, и глубокую мрачную тоску, подобную дну океана. — Эти цветы обычно росли в Элизии Эйдес. Там были целые поля с подобными цветами. Они считались священными и божественными. И вам они бесспорно идут больше всего, — шёпот срывается с губ, неуловимый, бархатный, сперва даже кажется, что губы беззвучно шевелятся, но Анаксагор знает, что это не так. Слышит тот самый скрытый шёпот, и сердце его сжимается от странного горя.       Он осторожно проводит кончиками пальцев по косе, ощущая мягкие лепестки, и лишь потом бросает один-единственный взгляд вниз, видя белые анемоны.       И лишь после удивлённо вздыхает, уставившись на □□□□□, на чьём лице царит лишь задумчивость и всё та же тоска — тоска не просто по родным краям… И…       Анаксагор просыпается, резко распахнув глаза и помня лишь чистую, подобно ясному небу, голубизну чужих глаз.

***

      Он наблюдает, как Фаенон осторожно и умело крошит сухие лепестки асфоделя в ступке. На его сосредоточенное лице и Анаксагор не может понять, откуда в этом студенте столько умений. Фаенон умен – это бесспорный факт. Да, временами он надоедливый, непоседливый, но проницательный, и это нравилось Анаксагору. Но даже так… в этой проницательности было будто бы что-то не так, словно проницательности было с излишком, особенно в отношении его самого. — Дальше нужно сделать титр из раствора Асфоделя и покровной пыли.       Фаенон кивнул; на его лице не отразилось ничего нового: ни того самого интереса или азарта. Просто странное спокойствие, впрочем, которое тут же сменилось радостью, когда он вновь посмотрел на Анаксагора. И в этой радости было что-то ещё более нежное; казалось бы, эта нежность не покидала его глаза никогда, жила там и существовала только для него одного.       Этот взгляд ему не понравился. Не мог он связать его ни с чем иным… Как… Как что? Он был наставником, профессором, самым неприятным человеком, наверное, в мире, но никак не другом, не тем, к кому можно относиться так…       Анаксагор покачал головой, плавно подходя к столу и беря в руки колбы и трубки, лишь краем глаза наблюдая за фигурой рядом.       Запах в лаборатории стоял густой и терпкий, словно предвещая бурю, но Анаксагор ощущал себя спокойно, ровно так же, как и обычно. Он сосредоточенно проверял титр, следя за тем, как медленно капают капли в колбу.       Жидкость в колбе постепенно начала менять цвет на розоватый, после в красный, и в один момент зашипела, выделяя зеленоватый пар. Одним ловким движением Анаксагор закрыл кран и оставил колбу в стороне, стараясь не взбалтывать. — В теории этот раствор должен помочь не только в заживлении травм, но и помочь увидеть душу человека, точнее её отголоски.       Фаенон лишь нахмурился, отчего-то резко выпрямляясь. — Такое разве возможно?       Анаксагор усмехается, краем глаза замечая, как чужие руки сжимаются в кулаки.       "Есть ли что тебе скрывать?" – думает он. — В теории возможно все; в этом и прелесть алхимии – она доказывает недоказуемое. Конечно, если очень постараться… Теперь же нужно осторожно влить раствор асфоделя в раствор безымянника, но нужно быть осторожным: лишняя капля может быть губительна, и вместо как минимум зелья регенерации можно приготовить яд. — Вы уверены, что асфодель вообще можно было использовать? Все же он цветок мёртвых… – и в голове ученика проскользнула нотка опасения.       Анаксагор легко пожал плечами, стараясь не подавать виду. Разумеется, использовать асфодель было не лучшей идеей, но, с другой стороны… Это не должно было быть настолько опасно. Но Фаенону знать об этом пока что не нужно. — Вот и проверим на практике.       Анаксагор отворачивается, берёт пипетку в руки и капает всего пару капель, прежде чем жидкость начнет пузыриться. Дым из колбы становится гуще. Запах распространяется по кабинету, едкий, забивающий ноздри. Анаксагор не выказывает никакой нервозности: ни тогда, когда жидкость заискрилась, ни тогда, когда она забурлила опасными красными пузырями…       Фаенон рядом дёрнулся. Его рука взметнулась к руке Анаксагора, но замерла, стоило ему поднять свою ладонь в успокаивающем жесте.       Кабинет погрузился в напряжённую мёртвую тишину, внезапно обрушиваясь на их головы, так, если бы на мир упало небо.       Жидкость в колбе замерла, осела где-то на дне, окрашивая стекло багровым налётом. Анаксагор встряхнул её, коснулся рукой, проверяя температуру. Прохладная. — Вы уверены, что это безопасно? – голос Фаенона звенел напряжением и недоверием. — Вполне.       Казалось бы, это его не убедило. Он выпрямился сильнее, сделал широкий смелый шаг вперед и замер рядом, статуей. — Вы же не собираетесь пить… это?       Анаксагор усмехнулся, искоса поглядывая на взволнованное лицо Спасителя, отмечая небывалую мрачность в глазах. — Почему нет? Собираюсь. Нужно же проверить эксперимент.       Фаенон распахивает глаза, резко поворачивается в его сторону… показывая то самое полное ужаса и чего-то ещё более болезненного выражение лица. — Нет, – слова, сказанные сипло, почти отчаянно. Это было почти приказом, где каждый слог отдавал тем самым звенящим ужасом.       Анаксагор пожимает плечами, отворачивается, одним движением переливая жидкость в небольшую керамическую пиалу и смотрит в её тёмный, действительно жуткий цвет.       Фаенон рядом сглотнул: — Могу ли я испытать её?       Анаксагор одарил его спокойным, почти что безразличным взглядом и улыбнулся краешком губ. Без слов протянул пиалу студенту, выжидающе наблюдал, как тот тут же расслабляется, словно бы отвёл от Анаксагора самую страшную беду, а после одним махом выпивает содержимое, даже не поморщившись!       Кабинет вновь погрузился в тишину. Первые мгновения ничего не происходило. — Как ты себя ощущаешь? — Я… неплохо. Ровно так же, как и до.       И тут же комнату озарил яркий слепящий свет, отчего Анаксагор вздрогнул, от неожиданности отступил дальше, врезавшись бедром в край стола, и замер, удивлённо наблюдая, как этот яркий ослепительный свет медленно тускнеет, словно бы становится более прозрачным и лёгким, напоминая скорее дым. И лишь в самом конце виднеется серость, глубокая, мрачная, с жилками чёрных искорок, но всё ещё не захватывающая всю остальную белизну. Фаенон замирает, его глаза широко распахнуты, и смотрит он, не сводя взгляда, на фигуру Анаксагора, что заворожённо смотрел на всё это.       Неужели его догадки верны? Мысль оседает в голове, странная и безобразно любопытная. Анаксагор делает шаг вперёд, протягивает руку, касаясь тумана, тёплого, почти обжигающего. — Профессор, Анакса… – голос Фаенона напряжённый, сиплый, но на это он не обращает внимания, лишь с любопытством смотрит. Ибо цвет этой души был странным, и форма… Тонкая, неосязаемая, но всё ещё живая.       Он смотрит с любопытством. — Опиши мне свои ощущения. — Жарко, – Фаенон сглатывает, отводит взгляд, словно боится, что все его потаённые секреты сейчас выберутся наружу. – Больше ничего не ощущаю. Просто жарко.       Анаксагор кивает, отмечая всё это у себя в голове, чуть наклоняется ближе… и туман трепещет, почти искрится от одного его движения… что заставляет застыть в замешательстве. Он вновь касается кончиками пальцев, ощущая лёгкую вибрацию. Фаенон тоже дёргается на всякое его движение, плотно сжимает губы, стискивает руки в кулаки, но взгляда не отводит, смотрит, кажется, ещё более пристально.       Анаксагор отходит, и туман слегка мрачнеет, становится тем самым густым серым.       "Интересно, стоит записать наблюдения". — По моим подсчетам, эффект скоро выветрится, не переживай. А пока присядь.       Фаенон натужно кивает, как-то совсем деревянно разворачивается и на негнущихся ногах присаживается на стул, стоящий неподалёку от его письменного стола. Горбится устало, отчего образ вечно спокойного и весёлого человека рушится, обнажая нечто более болезненное и ранимое.       Почти так же, как было тогда, когда взгляд Фаенона был холодным и пристальным, словно бы чуждым этому бренному телу.       Анаксагор хмурится, присаживается за стол и пишет. Пишет, не замечая, как небо за окном постепенно мрачнеет, не замечая, что Фаенон всё ещё сидел рядом, наблюдая за ним, и кажется, почти не дышал, боясь нарушить хрупкость момента.       Лишь спустя долгий час, когда эффект зелья выветрился окончательно, Фаенон поднимается с места. — Профессор Анакса, если вы разрешите, я пойду.       Анаксагор кивает, делает вид, что смотрит в пергамент, а сам краем глаза наблюдает, как фигура ученика скрывается за дверью.       Но эта серость… и этот следящий обжигающий свет… это всё казалось ему странно жутким и любопытным.

***

      На следующий же день они встречаются с Психеей в её кабинете. Профессор астрономии легко устроилась на подоконнике, повернув голову к окну и подставив лицо солнечному свету. И повернулась лишь тогда, когда Анаксагор, не спрашивая приглашения, прошёл в кабинет, устраиваясь на рядом стоящее кресло. — Я использовал то зелье, — просто говорит Анаксагор, не вдаваясь в подробности.       Это и не нужно, Психея всегда была проницательной женщиной. Она хмурится, поджимает губы, и от беззаботного выражения лица не остаётся и следа, лишь мрачная тень. — Я всегда знала, что ты безумец, но не настолько. Это зелье было ещё не готово. — Я провёл все нужные доработки и сперва использовал его на себе, прежде чем применять его вместе с Фаеноном. Вреда никакого не должно быть.       Психея ещё больше нахмурилась, постучала длинными ногтями по оконной раме и наклонилась ближе к нему. — И как оно? Какого цвета у него душа? — вся её настороженность тут же выветривается, сменяясь заинтересованностью.       Анаксагор вздохнул, мимолетно скользя взглядом по окну и расцветающему рассвету за ним. — Сперва она слепила не хуже Солнца, но после стала подобна туману… Я видел отблеск чёрного.       Со стороны раздался вздох. — Недаром мне показался он странным.       Анаксагор кивнул. Сам не раз замечал эти противоречивые чувства, что вызывал в нём студент. Эти чувства были столь лишними и непонятными, а потому были интересны ему, ибо там, где есть загадка, всегда есть ответ. А Анаксагор, как заядлый почитатель тайн мироздания, любил ребусы. И что-то подсказывает ему, что тайна Фаенона тесно связана с тайной самого мира, а потому желание разгадать её становится лишь сильнее. — И что ты планируешь делать? — Наблюдать и экспериментировать, — на его губах расцветает усмешка.       Психея качает головой, нервно трёт руки, царапает ногтями кожу. — Я помогу тебе.       Ему осталось лишь закатить глаза. Иногда она вела себя совершенно неразумно, слишком беспокоясь о нём и его экспериментах. Но сейчас это беспокойство казалось ещё более явным, более тревожным. И не то чтобы Анаксагор не понимал его причины. Сам ощущал ту самую тяжесть и тревогу от всего происходящего. Сам понимал, что дело нечисто. Но остановить себя никогда не мог. Ни тогда, когда пытался воскресить сестру, ни сейчас… Хотя точно понимал, что он ступает на опасную тропу… Прямо в костёр.       И не будет ничего удивительного, если он действительно сожжёт себя ради собственных целей. Не будет ничего удивительного, если сожгут его. Лишь чуточку забавно в какой-то мере. Его сестра утонула, а его ждет не более чем мучение от огня.