Of Silk and Iron

Боль охватывала тело стальными тисками, безжалостно пронизывая живот с каждым вдохом всё глубже и безжалостнее. Она накатывала густыми волнами — тяжёлыми, давящими, как будто сама ночь опустилась на грудь, перекрывая дыхание. Изуку прижимал руки к животу, пальцы судорожно вцепились в ткань, словно так он мог унять страдание — но это только усугубляло всё.   Лоб покрылся испариной, дыхание сбилось, превратившись в короткие, прерывистые вздохи. Из его губ невольно вырвался слабый, глухой скулёж, но гораздо громче звучала внутренняя тишина отчаяния — он не имел права кричать. Не хотел быть услышан. Ни сейчас, ни кем.   А за стенами комнаты ночь дышала медленно, холодно. Где-то в глубине коридоров распустился тонкий, едва уловимый, редкий аромат виолы — того самого цветка, что прячется от дневного света, но в темноте расцветает, словно тень забытых чувств. Его терпкий запах расстилался по полу, пропитывал воздух, заполняя собой пространство, как нечто неестественно интимное.   Скрипнула дверь. В комнату, словно по воле самой тишины, бесшумно вошли фрейлины, одетые в тёмные, мягко шелестящие ткани. Они ступали осторожно, с той степенной грацией, какая доступна только тем, кто умеет прикасаться к боли. В руках — деревянное ведро с тёплой водой и свежими полотенцами.   Они не произнесли ни слова — в этом не было нужды. Одна опустилась рядом с ложем, другая осторожно обмакнула ткань в воду и аккуратно коснулась лба Изуку, словно стирала не просто пот, но и страх, жар, следы чужой жестокости. Осторожные движения, как шелест листьев в саду за окнами. Обессиленное тело юноши слабо дрогнуло, когда влажное полотенце скользнуло по шее, вдоль ключиц, смочило запястья и виски.   Аромат виолы усиливался, будто чувствуя, что внутри него просыпается нечто иное. Глубинное. Природное. Нечто, что скрывалось под воспитанностью и сдержанностью. То, что невозможно удержать, даже если бы он захотел. Тело дрожало, дыхание стало прерывистым, а учащённый пульс будто отбивал ритм пробуждающегося внутри. Что-то сокровенное, спрятанное за плотью и мыслью, распахнуло потайную дверцу — и выпустило суть.   Омега. Она проснулась. Не мягкой поступью, не робким шепотом, а глухим гулом инстинкта, прорывающимся сквозь плоть. Он чувствовал, как тело отзывается, как нервы вздрагивают, подчиняясь ей. Не спрашивая разрешения. Не объясняя причин.   Что именно пробудило её — неизвестно. Ни слова, ни взгляда, ни запаха в воздухе не хватало, чтобы назвать причину. Но сам факт был неоспорим: омега пробудился. И теперь всё вокруг это знало.   Фрейлины переглянулись. Их взгляды — тонкие, полные молчаливого понимания. Их шаги стали почти невесомыми, движения — осторожными, как прикосновение к свечному огню. Слуги, случайно оказавшиеся в коридоре, уже разворачивались, уносясь прочь, не решаясь задержать шаг.   В ближайшие дни никто не осмелится приблизиться к этим дверям без острой необходимости. Этот запах, эта ночь, этот глухой, тягучий воздух — всё говорило только одно: здесь произошло нечто значительное. И всякий, у кого хватит ума, обойдёт эти покои стороной.     *** Двери в покои, где последние дни обитал Изуку, отворились почти беззвучно, лишь легкий скрип рассёк тишину, как напоминание: покой, как и сам юноша, уже не принадлежит ему. Свет свечей дрогнул от сквозняка, пробежал по стенам неясными отблесками, будто тени забытых снов, едва коснувшихся памяти. Он сидел на краю постели, приглаживая ладонями и без того безупречно натянутые простыни — движениями, в которых не было цели, лишь привычка удерживать порядок, когда внутри все расползалось. Тело, пережившее первую настоящую ломку, дрожало от слабости. Омега внутри еще не смолкла окончательно, но как будто устала бороться, оставив Изуку в странном, зыбком спокойствии. Боль отступила, но не исчезла. Она затаилась в суставах, в ребрах, в дыхании, которое с каждым вдохом становилось чуть легче, но всё ещё носило в себе тень недавней агонии. Губы по-прежнему саднили — следы ночного самоудержания, когда он глушил крик, жажду и стон, не позволяя себе нарушить тишину замка. — Герцог отдал приказ о твоем назначении ещё до того, как тебя настигла течка. — Голос, прорезавший воздух, не был громким, но в нём звучала неоспоримая сила. Чёткая интонация, выверенные паузы, холодная уверенность. — Мы отложили исполнение, учитывая твое состояние, но, как я вижу, ты уже в состоянии работать. Ведь так? Изуку медленно повернул голову — как будто звук дотянулся до него с запозданием. Женщина, что стояла в проёме, напоминала храмовую статую — величественная, ровная, как вытесанная из гранита. Её звали мадам Сирилла, Верховная фрейлина. Свою власть она не демонстрировала, она ею дышала. Юноша склонил голову едва заметно. Его дыхание ровное, осанка безупречная — воспитание не позволяло иначе. Даже если где-то внутри жила неукротимая, негромкая жажда — смотреть ей в глаза, вопреки всему. — Так и есть, госпожа, — тихо произнёс он. Его голос был мягким, но не сломленным. В нем звучало уважение, выученное с детства, и горечь, которую он спрятал глубоко под кожей. Фрейлина кивнула и сделала несколько шагов. Пол под её ногами проскрипел — будто сам склонялся в знак уважения. — Твоя работа — готовить стол к трапезам Герцога и поддерживать порядок в его покоях. — проговорила она спокойно, позволяя словам оседать в воздухе, как пыльца на утреннем ветре. — Захочешь разгуляться — найдём тебе работу побольше. А пока держись рядом со мной. Учись. Никто другой не будет тратить на это время. Она не удостоила юношу взглядом — будто уверенность в исполнении приказа исключала необходимость подтверждений. — Веди себя тихо, дитя, и будет тебе счастье. Изуку внутренне дёрнулся от этого «дитя», будто оно прикасалось к тем местам, где всё ещё болело. Он не знал — злиться ли, или чувствовать усталость. Может быть, и то, и другое. Он не привык быть чем-то меньшим, чем сын почитаемого генерала. Не привык, что с ним говорят так. Как с вещью, которая просто должна функционировать. «Счастье мне будет дома… в моём городе, в стенах, что не были разрушены их армией», — пронеслось в мыслях. Пальцы медленно сжались в кулаки, но лицо осталось непоколебимо вежливым, как и положено воспитанному омеге. Он лишь склонил голову чуть ниже. — Я понял вас, госпожа, — прозвучало так тихо, будто он пропитался этими словами. — Рада, что мы поняли друг друга, — ни капли тепла в её голосе. — Ты останешься в этих покоях, пока окончательно не восстановишься. Но с этого дня — ты уже слуга. Пора готовиться к ужину. Она резко развернулась и вышла. Шуршащий подол платья исчез за дверью, как исчезает вечерний ветер. А Изуку остался наедине с тишиной, похожей на замкнутую клетку. Он медленно вдохнул, выдохнул и, поднявшись, последовал за ней — по узким коридорам, в чужую судьбу, которую ему навязали. *** Поднос в руках дрожал едва заметно — не от тяжести блюд, хоть аккуратно сложенные яства тянули вниз, а от нервного напряжения, севшего под кожу и вибрировавшего глухим гулом под рёбрами. Изуку шагал осторожно, размеренно, словно каждое движение могло стать роковой ошибкой. Золотые створки дверей распахнулись с едва слышным скрипом, пропуская юношу внутрь зала, наполненного мягким свечным светом и глубокой тенью высоких сводов. В глазах защипало от света — после прохладных, тусклых коридоров здесь казалось чересчур ярко. Протяжённый стол, как клинок, рассекал пространство, тянувшись на добрую половину зала. Слуги спешно сновали туда-сюда, всё ещё только расставляя приборы и бокалы. Ужин ещё не начался — но он уже был на месте. Герцог. Возглавлял стол, словно всё помещение было выстроено вокруг его фигуры. Он сидел не в доспехах, не в пыльной одежде с дороги — а в тёмных, насыщенных тканях, подчёркивающих силу плеч, прямоту спины и ту молчаливую власть, которую невозможно было не почувствовать. Пряди его волос были приглажены назад, взгляд — острый, как клинок, и точно нацелен на юношу. Изуку почти оступился, когда их взгляды столкнулись. Мгновение — и по позвоночнику скользнула судорога. Но он выровнял осанку. Так, как учил отец: прямая спина, ровные плечи, глаза опущены, но никогда — не унижены. Он молча, точно, будто по заученному танцу, расставлял блюда. Покидал зал, возвращался. Всё было в пределах правил, всё — как учила мадам Сирилла. Но взгляд Герцога не отпускал. Этот неподвижный, тяжёлый, как каменная плита над грудной клеткой. Каждое движение Изуку происходило под его молчаливым надзором, будто нить натянулась между ними. «Почему он смотрит? Почему именно на меня?» — мысли сжимались, будто пытались спрятаться. Ноги уже несли его за очередным подносом, но внутри — всё пульсировало. Омега внутри всё ещё оставалась настороженной. Она свернулась в клубок, испуганная вниманием, непрошенным, липким. Её запах менялся, тревожный, с нотами несмелости, боли и недавно пережитого. И он знал — кто-то это уже почувствовал. — Что тебя так напугало, ребёнок? — голос прозвучал неожиданно спокойно. Как гладь тёмного пруда — без ряби, но с бесконечной глубиной. Изуку вздрогнул и обернулся. Зал почти опустел — лишь охрана вдоль стен и редкие слуги, бесшумно завершавшие свои дела. А Герцог смотрел прямо на него — открыто, с оттенком холодного любопытства. — Я не властен над своими феромонами, милорд, — произнёс Изуку ровно, удерживая взгляд на ближайшей тарелке. — Но и ваша трактовка — за пределами моей власти. Тишина. Только глухой скрежет ножа по фарфору. — Половина замка ходила, словно под дурманом, — усмехнулся Бакуго, голос его стал ниже, чуть хрипловатее. — Все носы вертелись в твою сторону. Мидория едва заметно поморщился — то ли от смущения, то ли от бессилия. Пальцы сжали ткань, будто в попытке удержать то, что давно ускользнуло. — Прошу прощения за причинённые неудобства, — произнёс он тихо. — Хотя, насколько я помню, не я просил вас похитить юношу из чужого королевства. Он поднял глаза. По-настоящему. И в эту секунду их взгляды столкнулись — напряжение вспыхнуло, как раскат молнии в неподвижном воздухе. — И правда хлопот много, — будто ничего не произошло, отозвался Бакуго, чуть откинувшись на спинку кресла. — Садись. Покушай. Мне доложили, что за эту неделю ты почти не ел. Мидория застыл. Его губы едва дрогнули, в глазах мелькнула тень замешательства. Что это? Попытка утешить или издевка? — Где это видано, чтобы слуга ел за одним столом с господином? — произнёс он мягко, с ноткой холодной иронии. — Тем более ел его пищу. — Когда господин велит тебе сесть и поесть — ты подчиняешься. Без вопросов. — Голос Герцога стал ниже, тише. В нём звучала тяжесть и власть. Как удар, не подлежащий обсуждению. — Не забывайся, ребёнок. Бери то, что дают. Ты и так стал слишком громким. А я не люблю, когда со мной спорят. Бакуго поднял глаза — и Мидория сжался, будто этот взгляд ударил точно в солнечное сплетение. Но ни единого слова протеста так и не слетело с его губ. Он молча подошёл к свободному месту и, с той безупречной грацией, что шлифовали годами, опустился на стул. Даже здесь, даже сейчас, он оставался собой. — Вы с самого начала знали, каким бывает мой голос, милорд, — тихо произнёс он. — Тут забываться могли не я. Повисла пауза. Бакуго смотрел пристально, словно пытался разобрать, из чего сложен этот юноша — огонь, стекло и рана, что не заживает. Шторы дрогнули от лёгкого сквозняка, воздух в зале уплотнился. Ни один слуга не посмел шелохнуться. И вот, в этой тишине, за одним столом — герцог и пленник, мужчина и мальчик, хищник и тот, кто его не боялся — сидели как две противоположности, запертые в общем пространстве. — Право слово, ты высказываешься довольно решительно для такой юной особы. Особенно — в присутствии того, кто может разрушить твой мир за несколько минут, — проговорил Бакуго. Улыбки не было, но голос едва заметно потемнел, стал тягучим, как удовольствие. — Похоже, в вашем королевстве логике не обучают, милорд, — спокойно, но с явной дерзостью отозвался Изуку, аккуратно отложив вилку.  — Вы тоже не обделены решимостью, ведя так забвенно беседы с тем, чей мир разрушаете. Их взгляды снова сцепились — дольше, глубже. Воздух между ними будто натянулся, заискрил, как небо перед бурей. Это была не просто стычка. Это был вызов. Это была память — о детстве, о доме, который больше не существует. Это была ненависть, завернутая в шелк учтивых фраз. Изуку мог бы сорваться. Но он выдержал. А Бакуго — никак не мог понять, почему его взгляд продолжал возвращаться к этому дерзкому юноше. Он хотел бы отстраниться. Но одновременно — сжать крепче. — Я больше не голоден, — проговорил Изуку, голос его был ровным и холодным. — Прошу разрешения покинуть зал. Если бы отец услышал его сейчас — наверняка приложил бы ладонь к переносице, тихо шикнул… Но Изуку было всё равно. Всё, кроме собственного достоинства. Кацуки молча указал слугам, что трапеза окончена. Не удостоив юношу ни словом, он неспешно поднёс бокал к губам, глядя куда-то в бок, в пустоту. Жест был отстранённым — но власть, как и прежде, витала вокруг него, ощутимая, невидимая. — На сегодня твоя работа окончена. Уходи в покои. И не попадайся мне на глаза, ребёнок, — прозвучало спокойно, но в каждом слове чувствовался нажим, словно удар набатом. Мидория поклонился — не слишком низко, но достаточно, чтобы соблюсти приличия. Затем, ни на миг не замедлив шага, покинул зал. Его запах, горький, трепкий, с нотками виолы, витал ещё в воздухе. Бакуго уловил его, и усмехнулся — тихо, почти невесомо. Как будто так и ожидал такой возмущенной реакции. А Изуку шагал по коридорам, будто уносил с собой и обиду, и досаду, и некую сдавленную слабость. В покоях уже не пахло им. Слуги проветрили комнату, как велено. Но постель оставалась такой же мягкой, а мысли — слишком острыми, чтобы позволить телу уснуть. *** — Пропустите меня. Немедленно, — голос прозвучал негромко, но в ночной тишине, пропитанной росой и дыханием спящего замка, он ударил, как гром, разрывая спокойствие. — Если мне придётся повторить это снова — вы оба познакомитесь с моим клинком, и не только по имени. Охрана у дверей замерла. Молодые стражники, едва успевшие пройти первый год службы, невольно сжались — напряжённо, почти незаметно, но упрямо не тронулись с места. — Герцог давно почивает. Мы не вправе тревожить его. — Один из них попытался говорить ровно, как учили, но дрожь в голосе всё-таки выдала его. Женщина усмехнулась, легко, будто это был просто приятный вечерний разговор. С её капюшона медленно скатывались капли — то ли от утреннего тумана, то ли от дороги, полной дождя и сырости. В сапогах просквозили следы влаги, подол плаща был измят, ткань у бедра отпечатала след от седла. Но слабость не была ей свойственна. Ни по походке, ни по голосу, ни по взгляду. Она распахнула дверь, не колеблясь, проходя мимо охраны с той безоговорочной свободой, которая была ей дарована званием и делами. Её шаги были незаметны для всех… кроме двух. И один из них ждал в этой комнате. — Обязательно было связывать моих стражников, Тога? — раздался усталый, приглушённый голос Бакуго. Он не обернулся, всё ещё глядя в сад, залитый лунным светом. — Видно, я слишком долго отсутствовала, — отозвалась она, прикрывая за собой дверь. — Раз уж твои люди не узнают меня по голосу. А я ведь была на удивление вежлива, между прочим. Тон её был мягкий, с игривой усмешкой, но за словами сквозила острая, хищная пружина — как в пружинном ноже, что она так любила носить в сапоге. Даже уставшая, даже промокшая — Химико Тога оставалась собой. — Как прошла поездка? Письма были… крайне скромны. — Писать письма — не моё, ты же знаешь, — пожала плечами она и подошла ближе. Взгляд её стал серьёзнее. — Но всё прошло. И даже лучше, чем я ожидала. Я привезла тебе подарок, Бакуго. Имя, сказанное без титула, почти шепотом — на фоне тишины казалось громким, как удар. Редко она позволяла себе подобную вольность. И это уже говорило многое. Он обернулся. Увидев карту и свитки, которые она медленно протянула ему, его брови чуть дрогнули. Тень удивления — на миг. Затем лицо вновь обрело привычную сдержанность. — Неужели было так срочно, что до утра терпеть нельзя? — Нет, просто я устала, — тихо ответила она, и голос прозвучал устало, но твёрдо. — Чем раньше я сброшу этот груз, тем скорее смогу уснуть. — Она взглянула ему прямо в глаза. — Это всё, что я смогла найти. Всё, что узнала. Чем больше я рылась, тем меньше оставалось шансов вернуться. Так что, можешь сказать спасибо уже за то, что я стою тут, а не гнию в глубинах западного тракта. Она усмехнулась, но в её улыбке не было ни тени лёгкости — только измотанная горечь. Он знал: Тога умеет шутить, когда давно уже поздно плакать. Бакуго забрал документы из её рук. Бумага была влажной, края покрыты бледными следами капель. Его пальцы невольно напряглись, взгляд скользил по пометкам, по линиям, по знакомым меткам — и он мрачно нахмурился. Он знал, о чём шла речь. И какие последствия это могло за собой понести. Одно из них — уже внутри этих стен: с голосом, что звучит слишком отчётливо, с взглядом, что не опускается, с сердцем, которое всё ещё бьётся слишком живо. Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая, будто надеясь, что с этим воздухом уйдёт и груз на плечах. — Иди к ней. Отдыхай, Тога. Ты сделала много. А Корона... она не остаётся в долгу перед теми, кто рискует ради неё. Она кивнула. Без низкого поклона, зная, что он всё равно только недовольно поморщится. Просто короткое, чёткое движение головы — знак уважения, равного к равному. — До рассвета ты всё это прочтёшь. И тогда — решай. Только не жди, что все всё поймут и всё простят, — сказала она, останавливаясь у самой двери. — Мы уже вышли на лёд. Осталось дождаться, кто ступит первым — и чьё имя он с треском запомнит. Тихий скрип петель — и дверь за ней закрылась. Бакуго остался один. Комната наполнилась сыростью дождя, запахом старых пергаментов и тихим, нарастающим напряжением, как перед бурей. Он вновь подошёл к окну. Сад был безмолвен, но внутри него уже что-то начинало двигаться. Он чувствовал это. И знал: пути назад больше нет.