Of Silk and Iron

— Выше локти! Спина ровная! Вы же меч держите, не хворостину! — голос, раздавшийся над тренировочным полем, разрезал утренний воздух, как клинок. Резкий, как щелчок хлыста, и строгий до мурашек, он заставил даже птиц на мгновение стихнуть.   Изуку остановился под раскидистым деревом, непроизвольно замерев в прохладной тени. Он вовсе не собирался подглядывать — просто шел по саду, и ветром из кухни его занесло на тренировочное поле. Теперь он стоял так, словно прирос к земле, не в силах оторвать взгляда.   Перед ним, на выложенной камнем площади, в выверенной симметрии выстроились десятки альф. Стройные ряды, сверкающие клинки, униформа цвета ночного неба — каждый из них двигался в четком, строгом ритме, словно один организм. Ароматы висели в воздухе плотным, почти осязаемым слоем: металлический привкус напряжения, резкие акценты решимости и мускусной силы. Поверх всего — пряный аромат гвоздики с терпким намеком граната. Он был настолько насыщенным, что голова начинала кружиться.   Этот запах принадлежал ей. Жесткой, быстрой, красивой до боли. Она ходила между рядами, как буря — с грацией пантеры и голосом, что бил в грудь, заставляя каждого тянуться выше, держаться крепче, вжиматься в землю пятками.   Изуку почти забыл, как дышать.   — Скажи, она великолепна, когда ведёт тренировки, правда? — вдруг раздался мягкий голос за спиной. Мидория вздрогнул и едва не подпрыгнул от неожиданности.   Он резко обернулся, взгляд распахнулся, как распахивается окно на ветру. Перед ним стояла женщина — высокая, с теплом во взгляде, в легком платье цвета лета, которое казалось слишком хрупким и несоразмерным суровому облику замка. Омега внутри сначала сжалась, но, уловив её феромон — розовый шафран, утончённый и нежный, — чуть расслабился.   — Прошу прощения, я не хотел... — начал он было, уже инстинктивно кланяясь, но мягкая рука коснулась его плеча, нежно, но уверенно, не давая склониться.   — Нет-нет, что ты. Это я подошла к тебе, а не наоборот, — её голос был мягким, с доброй усмешкой, как шелест шёлка. — И не стоит так пугаться. Я просто привычно ступаю тихо — тут с детства всех учат ходить как призраки.   Пальцы убрали прядь волос со лба Изуку, и он почти смутился от такой непринуждённости.   — Простите, госпожа… Я, должно быть, помешал. — Голос стал почти шёпотом, застенчивым, но он держался прямо — выправка не позволяла иначе.   — Перестань, я и сама люблю наблюдать за тренировками, особенно когда тренирует моя жена. — глаза её блеснули, улыбка стала шире, живее. — Меня зовут Очако. Очако Тога. А тебя, юноша?   Он замялся, неловкость накрыла его, как волна. Её аромат успокаивал, ласкал, будто горячая ванна после долгого дня — и тем самым был особенно опасен. Но он быстро собрался.   — Изуку Мидория, госпожа. Но вам, полагаю, не обязательно запоминать — я всего лишь слуга в этом доме.   Очако приподняла бровь, словно услышала нечто досадное.   — Кто тебя так воспитывал, бедняжка… — покачала она головой. — Я тебя здесь раньше не встречала. Новенький?   — Прибыл недавно… — уклончиво ответил он. — Только учусь.   Очако оглядела его с мягким прищуром — будто искала между строк то, что он не решался озвучить.   — Неужели ты попал под опеку Сириллы? Знаю я её строгую школу. — Она негромко рассмеялась — как будто в груди её шелестел ветер. — Скажу тебе честно: при мне можешь забыть всё, чему она тебя учит. Я не люблю, когда со мной разговаривают, будто я сама не из тех, кто вырос среди камней и битв.   Изуку улыбнулся слегка — непроизвольно, с той искренностью, что возникает не от слов, а от тона.   — Госпожа, манеры только и присутствуют сейчас со мной, ведь я все так же не знаю кто вы.   Очако широко распахнула глаза, будто разыгрывая удивление.   — Ах, верно! Надо же — какие воспитанные нынче мальчики. — Она легко склонила голову, коснувшись груди ладонью. — Я супруга той самой Химико Тоги, которая сейчас орёт на бедных солдат, и, по совместительству, глава королевской охраны.   Изуку вздрогнул. Он отвёл взгляд, смущённый собственной реакцией, но Очако только улыбалась, с лёгким озорством наблюдая за его лицом.   Она уже собиралась что-то добавить, когда с башни раздался глухой звон — полдень. Сердце Изуку сжалось.   — Прошу прощения, госпожа, мне нужно идти. Госпожа Сирилла вряд ли простит мне задержку.   Он поклонился — безупречно, как учили — и поспешно исчез, оставив в воздухе лёгкий след аромата ночной виолы. Очако ещё долго смотрела ему вслед, с мягкой, задумчивой улыбкой на губах.   — Он совсем другой. Будто из другого мира... — прошептала она себе под нос.   — Потому что он из другого мира, — раздался рядом спокойный мужской голос. Очако обернулась. Шото Тодороки, как всегда, появился бесшумно, с руками, скрытыми в широких рукавах — тенью, состоящей из взгляда и тишины.   — Я слышала. Бакуго украл его, как последнюю реликвию. — Она нахмурилась. —Не ожидала, что он решится на такое всерьёз.   — Я бы тоже его не оставил, увидев, — признался Шото. — Но если честно, думал он доставит больше хлопот, но пока ведет себя тихо. Даже слишком.   — Тишина — самый громкий предвестник, — задумчиво сказала Очако, чуть прищурившись. — Что то мне подсказывает что он еще проявит себя, как его омега проявилась в стенах этого замка. Признайся обходил стороной или принюхивался.   Она повернулась к нему — медленно, почти театрально, с вызовом, едва заметным, но от того лишь сильнее ощутимым. Пришлось поднять взгляд, чтобы уловить всё: блеск насмешки, лёгкое движение губ, те искры, что плясали в её глазах, отражая пламя факелов. И в этом пламени будто горело само искушение.   Тодороки нахмурился, неприязнь кольнула в груди — как если бы коснулись глубокой, тщательно спрятанной струны.   — Ты просто чудовище, знаешь? — бросил он с напускным возмущением. — Почему никто вокруг не замечает, насколько ты на самом деле жестока?   Очако лишь усмехнулась, не обращая ни капли внимания на его насмешку — как на камешек, о который научилась не спотыкаться, а перешагивать с грацией.   — Не притворяйся невинным, братец, — тихо проговорила она, взъерошив его волосы тем же жестом, что некогда убаюкивал его в детстве. — В нас течет одна кровь, а в тебе полно моего воспитания. Так что не прикидывайся таким святым. — с неким задором упрекнула девушка.   Шото недовольно надул губы — та самая детская мимика, которая оживала только рядом с ней, словно здесь ему снова позволено быть не альфой, не героем, не титулом… а просто младшим братом, которому разрешено быть уязвимым.   Но вдруг чьи-то руки мягко обвили талию Очако, прижимаясь сзади. Запах гвоздики ударил в нос.   — А вот и я, — прошептала Химико, целуя шею жены. — Вы тут прячетесь? Аромат был такой густой, что сбил с толку даже стражу.   — Я познакомилась с тем самым мальчиком. Он мне чем-то напомнил Шото в детстве. Такой же упрямый и рассудительный. — Их пальцы сомкнулись будто случайно, но слишком крепко, чтобы быть незначительным. Тепло чужой ладони окутало обоих, будто напоминание, что они всё ещё здесь — не там, где мечи решают чувства.   — Он тоже уже не такой ребенок и тем более на меня не похож, — проворчал Тодороки. — Боже сестра, когда ты перестанешь всех детей со мной сравнивать, я подарю тебе мустанга. — закатил глаза тот, тем самым вызвал смех пары.   — Договорились, — с озорством отозвалась Химико. — А теперь я забираю свою жену. Шесть месяцев в разлуке — и ты думаешь, я позволю тебе её украсть? — её губы всё ещё касались шеи с ласковой решимостью, пока руки вели Очако обратно в сердце замка.   — Уж идите, — вздохнул Шото, опускаясь на траву под разлапистым деревом. — Всё равно ведёте себя так, словно вы до сих пор в медовом месяце.   Он прикрыл глаза и позволил себе редкую роскошь — просто слушать, как шепчет ветер, как поют птицы, как дышит день, всё ещё тихий и непотревоженный. ***   В зале, где даже эхо звучало с почтением, словно боясь нарушить тишину, одно колено с глухим стуком коснулось мрамора. Мужчина в тёмных доспехах, пахнущий огнём кузни и сталью, не отводил взгляда от фигуры на троне.   — Ваше высочество… — голос, поначалу сдержанный, задрожал от нетерпения. — Почему мы до сих пор бездействуем? Прошла неделя, армия давно наготове, мы держим мечи в ножнах, но не знаем зачем. Народ молчит, но солдаты гниют от ожидания. При всём уважении — сколько ещё?   Король не сразу ответил. Он сидел вальяжно, лениво облокотившись на подлокотник, другой рукой перебирая край тёмно-синего плаща — словно пытался распутать узел, которого не было. Казалось, мысли его блуждали где-то далеко, за пределами этих стен, вне этого утра, вне собственного трона.   — Это ты поднял мечи, Хисаши, — наконец произнёс он негромко, но с той хищной медлительностью, от которой спина становится прямее. — Ты готов. А я — нет. Приказа ведь не было, верно?   Он сменил позу, перекинул ногу через ногу, будто пытался усесться удобнее — или же, наоборот, утонуть в неудобстве.   Хисаши сжал челюсть. Он поднял голову — не дерзко, но с видом человека, у которого внутри всё кипит.   — Они разрушили наш юг. — голос звучал глухо, сдавленно, как будто сдерживал крик, вплетаемый в каждое слово. — Прошлись огнём по деревням. Вошли в замок, как в собственный… И угрожали вам, вашему имени, вашей крови. — На последних словах интонация стала твёрже, холоднее, словно металл, стучащий по камню. — А вы сидите. Безмолвно. — Пауза повисла, тяжёлая, почти обвиняющая. — Как будто ждёте, когда догорит всё остальное.   Где-то рядом скрипнуло кресло. Король не шелохнулся, но взгляд его, тяжёлый, будто литой, внезапно зацепился за предмет у края столика — алый конверт, кровавое пятно на фоне тёмного золота и потускневшего бархата. Его веки дрогнули, пальцы сильнее сжали ткань, и в груди будто перекатилось что-то хрупкое.   — Ты так рвёшься в бой… потому что они украли твоего сына, — медленно произнёс он. — Не так ли, Хисаши?   Имя прозвучало с неожиданной горечью. Почти как упрёк. Почти как нож.   Генерал вздрогнул. Его кулаки сжались, как будто пальцы искали, на что можно обрушиться — кого раздавить. Голос сорвался, резкий и обнажённый:   — Он ещё ребёнок! Юный, мягкий, едва начавший жить! Я… я не знаю, где он. Что с ним. Что делает с ним этот… этот зверь, этот генералишка. И как я могу спокойно дышать, когда мой сын — в чужих руках?!   Король подался вперёд, и в его взгляде наконец проснулся огонь. Жесткий, ледяной.   — Генералишка, говоришь? — в голосе послышалась опасная насмешка. — Этот «зверь», как ты его называешь, одной четвёртой своей армии уничтожил три наших гарнизона, прорвал столичную охрану и вытащил твоего сына из дворца, словно вынимал нож из ножен. Выбирай слова, генерал. Потому что если он — зверь, то кто мы тогда?   Тишина легла на зал, густая, словно цепь, которую накинули на всех — и не предложили ключ.   Хисаши сжал губы. Он хотел вновь пасть на колени, хотел закричать, требовать, умолять — но не мог. Потому что в голосе короля звучала не жестокость. Звучала усталость. Безмерная, ледяная, проникающая в кости, как ржавчина в металл.   Изуку… его мальчик. Слабый и нежный, но упрямый, как луч света в тумане. А он, его отец, лишь ломал руки, не зная, в каком замке его ребёнок спит сегодня, жив ли, голоден ли, дрожит ли от страха.   Тем временем голос короля стал совсем тихим — словно шелест бумаги, которой боишься коснуться.   — Я всё ещё не уверен, что наш замок безопасен. Что наши стены — не пустота. Что мы сами… не причина всему этому. Одно слово. Один вечер, когда ты проговорился. Всё началось не с мечей, Хисаши. А с языка.   Он вздохнул. Почти по-человечески.   — Я не прощу себе этого. Но и бросаться в бой ради искупления — тоже не могу. Не сейчас.   Король встал. Прямо, без пафоса. Но в этом движении была сила, выверенная и тяжёлая, как вес короны, которую он давно уже не чувствовал.   — Ступай. Тренируй войска, пока есть время. Пока враг даёт нам роскошь ожидания. А сражение... — он на миг замолчал, — оставь мне. Сражение будет моим. Я должен закончить то, что мы однажды начали — словами.   Хисаши не сказал ни слова. Он просто кивнул, глухо, коротко. Поклонился. И ушёл, оставив за собой гул шагов, будто звуки затянувшегося траурного колокола.   А у трона снова осталась только тишина. И алый конверт. *** Медленные, неторопливые шаги эхом отражались в коридоре, залитом тёплым светом свечей. Солнце склонялось к горизонту, заливая витражи янтарным золотом, а мраморный пол ловил последние отблески угасающего дня. Изуку шёл, как его учили с малых лет — сдержанно, ровно, будто весь мир мог подождать, пока он доберётся. Омега не любил суеты, даже когда душу разъедала тревога.   Он не торопился. Ни разум, ни тело не знали этой команды. В руках он нёс скромный набор для уборки: аккуратно сложенные полотенца, флакон эфирных масел, тонкое перо — инструмент для самых хрупких поверхностей. Ему поручили привести в порядок покои — как сказали — самого герцога. Новость ошеломила. Его, чужака, допустили сюда? Разумеется, добавили, что кабинет под замком — туда и близко не подступиться. Конечно. Это уже звучало правдоподобно.   Шагая по коридору, он скользил взглядом по изящным орнаментам, мозаичным карнизам, по гобеленам, переливающимся цветом витражей. Память цеплялась за каждую деталь, за каждый поворот. Здесь следовало запоминать всё — на всякий случай.   Когда Изуку остановился у нужной двери, он аккуратно постучал. Три мягких, почти вежливых удара. Он не ждал ответа, скорее ждал тишины. Но шаги — лёгкие, ленивые — донеслись с той стороны. Щелчок.   Дверь отворилась, и в проёме появился молодой человек. Его плечи были обнажены, на бёдрах — небрежно наброшена шёлковая простыня. Волосы взъерошены, губы прикушены, взгляд — сонно-хищный. Весь облик говорил о моменте интимном, случайном, не предназначенном для чужого глаза.   — Не думал, что ты придёшь так... — начал он, голос тянулся мягко, как тёплый мёд, но вдруг оборвался. Глаза метнулись по Изуку, и выражение лица поменялось на глазах: растерянность, раздражение, лёгкая досада. — Ты кто такой?   Изуку, не дрогнув, вежливо склонил голову. На губах чуть тронулась полуулыбка, едва заметная — вежливая, но с каким-то собственным оттенком.   — Я всего лишь слуга, господин. Прибыл по приказу — прибраться в покоях. Не знал, что они заняты. В таком случае, могу вернуться позже.   Он уже сделал шаг назад, надеясь избежать неловкости, но голос окликнул его вновь:   — Подожди. Герцог... он говорил, когда будет?   — Мне сообщили, что он занят важными делами и велел не спешить покидать покои. Полагаю, это означает, что визит его не ожидается в ближайшее время, господин.   Парень, всё ещё с тенью раздражения во взгляде, скрылся за дверью, ничего не говоря. Лишь спустя несколько минут он вновь появился. Дверь вновь отворилась, легко, без стука, как будто присутствие в этих стенах было для него привычным, как дыхание. На нём теперь была простая одежда — без аристократического лоска, но с той невысказанной важностью, которую носят только те, кто знает себе цену. Ни одной броши, ни ремня в знак отличия, но стойка осанка и взгляд, что не нуждается в обоснованиях, говорили сами за себя. Он едва кивнул — и стоял, не приглашая, но и не отказывая. Изуку молча склонил голову в знак уважения и прошёл внутрь. Дверь за ним осталась полуоткрытой.   Покои встретили его ароматом ночного лотоса, тяжёлыми портьерами, приглушённым светом настенных бра — золотистые отсветы скользили по гладкому дереву. Простыни были смяты, из них всё ещё веяло телесным теплом. Подушки разбросаны, на стуле — одежда, брошенная в спешке. Всё говорило о том, что ночь была бурной… и вовсе не для сна.   Изуку сдержанно сжал губы и принялся за работу. Без слов, плавно, аккуратно. Он аккуратно снял простыни, свернув их так, будто они были ничем не запятнаны. Взялся за пыль, протирал поверхности, выравнивал складки штор, приводил всё в порядок с точностью хирурга. Но внутри что-то царапало — как заноза под кожей: от воспоминания о чужом теле на этих подушках, от желания прогнать из воздуха чужой запах. Ему не хотелось это признавать, но его омега внутри напрягалась, раздражённая, почти ревнивая, сама не понимая — к кому и к чему.   И потому — он не услышал как в покои кто-то вошёл, не услышал шагов, приближающихся сзади.   Тепло чужого тела оказалось пугающе близким. Сильные руки, испещрённые старыми шрамами, сомкнулись по обе стороны, преграждая путь и прижимая Изуку к краю стола. Изуку застыл, ощущая, как лёгкая ткань рукавов едва касается его плеч.   — Чем же ты так недоволен, ребёнок? — голос был низкий, с хриплым надрывом и нотками насмешки. — Ещё от дверей слышно твой запах. Весь коридор пропитан недовольной виолой.   Он чуть наклонился, вдыхая.   — Давно не встречал омег, что так плохо умеют прятать чувства. Это… даже трогательно.   Изуку вздрогнул, дыхание стало прерывистым, а внутри, внутри омега сжалась, охвачена тревогой и чем-то ещё — чем-то, от чего хотелось как спрятаться, так и потянуться ближе.   — Простите, господин. Я закончил. Не хотел мешать. — Он попытался повернуться, но теперь оказался лицом к лицу с тем, кого не ожидал встретить сегодня так близко.   Глаза Герцога Бакуго были внимательными, тяжёлыми. В них читалось нечто большее, чем простой интерес — нечто хищное, любопытное, проверяющее.   — Думаешь, можешь просто отвернуться? Игнорировать вопрос Герцога — это теперь новая норма приличия?   Изуку набрал в лёгкие воздух, подбородок вскинул чуть выше, чем следовало. Взгляд стал прямым, упрямым.   — Вы опять позволяете себе замечания по поводу моего аромата, господин, — его голос был ровный, но внутри всё гудело, как туго натянутая струна между гордостью и внутренним напряжением. — Думаю, мы уже обсуждали подобное. Это — моё, и это — моё недовольство. Я, между прочим, не говорю ничего о вашем запахе, сэр. Он вскинул подбородок, демонстративно, упрямо, как бы отстаивая свои границы — даже если те дрожали от тепла, что шло от собеседника. Но именно тогда всё изменилось. Аромат альфы пронёсся мимо, как порыв ветра перед грозой: ветивер — терпкий, властный, чёрный кофе — горький, обволакивающий, а потом — зола лаванды, почти невидимая нота, как дыхание, оставленное на коже. Омега внутри Изуку сжался, заскулил, едва не задохнулся — это было впервые, когда запах не просто чувствовался, а врывался внутрь, разрывая все барьеры. Шея герцога оказалась пугающе близко, дыхание глубоким. Кажется, даже воздух стал пропитан альфой. Мидория застыл — потрясён не напором, а своей собственной реакцией. Как тело, что отзывается раньше мысли. Кацуки отступил от стола, двигаясь с той неторопливой решимостью, которая делает каждый его жест похожим на приказ. Пальцы, будто небрежно, будто случайно, заправили выбившуюся прядь Изуку за ухо. Но в этом жесте было больше власти, чем в самых громких приказах. — Твоя омега ещё слишком юна, — произнёс он с лёгкой насмешкой, голос его был глубок, тёплый, почти бархатный. — Ещё не умеет прятать эмоции. Но если тебе действительно было так интересно... Его взгляд задержался, пронзая. Усмешка вспыхнула уголком губ — нежная, тягучая, и от того особенно опасная. — Попроси, своим языком. Ты ведь любишь показывать голосок, не так ли... Совёнок? Изуку вздрогнул. Уши запылали, взгляд упал. Дыхание сбилось, руки вцепились в чужие запястья, будто держась за край собственной уязвимости. — Прошу... отпустите меня, господин, — голос дрожал, но не сдался. Пауза, как ночь перед штормом. — Я завершил работу. Простите. Бакуго не ответил сразу. Он лишь в последний раз втянул аромат — теперь уже не свой, а распустившийся запах ночной виолы. В этом аромате не было покорности. Была жизнь. Он сделал шаг назад. И Изуку, будто проваливаясь обратно в себя, покинул покои так быстро, будто за ним гналась сама буря. Остался лишь шлейф — прозрачный, изысканный, как эхо прикосновения, не законченного вслух. *** Закат скользил по листве сада нежными лучами, мягко ложась на лицо ребёнка — на сияющие глаза, пушистые локоны, взъерошенные от игры. Детский смех звучал прозрачно, как звон хрусталя в пустом зале, а топот крошечных ножек отзывался в сердцах родителей не звуком — счастьем. Маленькие ладошки, с короткими, ещё пухлыми пальчиками, сжимали игрушку — связанную мамой, сотканную из нитей любви и тихих ночей. Он никогда с ней не расставался: она была символом дома, молчаливым обещанием, которое дети понимают без слов. Бегая по саду, ребёнок вдруг наткнулся на цветы — удивительно живые, будто выросшие там вопреки холодам и усталости мира. Он опустился на колени, вдохнул аромат, и в глазах вспыхнула мысль — быстрая, как озарение. Он вырвал несколько бутонов с осторожностью, словно срывал с ветки звёзды, и помчался назад, весь в сиянии своей миссии. — Мама, мама! Я принёс тебе подарок! — его голос звенел, лицо светилось таким чистым восторгом, что можно было ослепнуть от его яркости. Омега, встречая его взгляд, улыбнулась — той улыбкой, как улыбаются только те, кто носит любовь внутри себя. Она провела пальцами по выбившимся прядям, осматривая заросли сада. — Какие красивые цветы… Где ты нашёл их, мой хороший? — Там! — он указал пальчиком, гордым, взволнованным. — Они особенные, правда? Я не видел у нас таких, и решил, что они обязательно понравятся тебе. — Они чудесные, — прошептала она, склоняясь и целуя его в лоб — нежно, как солнце касается лепестка. — Ты будешь настоящим альфой… моим джентльменом. Мальчик расплылся в улыбке, как утренний свет по росе, и закивал — не просто в знак согласия, а как обещание, данное сердцем. — Помни, сынок… сердце всегда знает. Если оно выбрало — разум не сможет переубедить. — И когда его личико вдруг стало таким серьёзным, её губы расправились в мягкой усмешке. — А теперь беги играй, пока не позвали на ужин. Он не стал возражать — просто помчался, как ветер, полный света. И пока солнце ещё ласкало землю, королевство улыбалось ему — своему маленькому альфе, своему будущему.