Of Silk and Iron

Поцелуи ложились на кожу мягко, как дыхание знойного ветра, едва касающегося шеи. Губы скользили вдоль линии ключиц, оставляя тонкие, влажные следы — будто шёпот желания, невидимый, но ощутимый. Чьи-то руки — нежные, заботливые, неторопливые — обвивают талию, скользят выше, затем ниже, по очерченному впадинами животу, запоминая его изгибы. В воздухе, словно на грани воображения, растворялись тихие стоны — не слишком откровенные, чтобы смутить, но достаточно искренние, чтобы согревать воздух между ними.   — Знаешь... — тихо, будто нехотя, нарушает Очако хрупкую тишину, — он славный мальчик. Даже немного жаль, что всё обернулось вот так.   Химико, затаив дыхание, подняла глаза, не отрываясь от ленивых, тёплых поцелуев, которыми осыпала кожу под подбородком.   — Любимая... — с легким скепсисом в голосе проговорила она, приподняв голову и изогнув бровь, — ты правда хочешь сейчас говорить об этом? Я не видела тебя полгода. Полгода, Очако. А ты вспоминаешь какого-то новенького, которого Кацуки прихватил по дороге домой, как будто это был мешок риса.   Очако виновато, но беззлобно улыбнулась, сильнее обвивая руками талию супруги, прижимаясь к ней теплее — как будто так можно было бы передать всё, что хотелось сказать, не подбирая слов.   — Я понимаю, — чуть склоняя голову к плечу Химико, заговорила снова, — его отец, конечно, перегнул палку на том вечере... Но всё же. Похищать сына — не слишком ли это? Мне его жаль, правда...   Химико качнула головой и недовольно цокнула, но не отстранилась — напротив, крепче сжала объятия, позволяя Очако остаться рядом.   — Во-первых, его никто не мучает, давай не будем драматизировать. Он тут не в подземелье. — она тихо хмыкнула, её пальцы лениво скользнули по животу Очако, всё ещё плоскому, но уже окутанному ожиданием. — Во-вторых, если мне не отшибло память, Бакуго не собирался его держать здесь вечно. Он просто... упрямый. Это временно. Хотя если мне не показалось, вы с ним даже сдружились.    — Конечно, ты вовсе не подслушивала наш разговор, да? — мягко усмехнулась Очако, уловив нотку заинтересованности в голосе Химико.   Та сделала невинное лицо, закатывая глаза, как будто сам вопрос был оскорблением.   — Прости, но ты сама постоянно твердишь, что у меня слух как у летучей мыши. Невозможно было не услышать.   Очако тихо рассмеялась и чуть покачала головой, позволяя себе опустить подбородок на плечо супруги.   — Я не буду скрывать, он мне понравился. Спокойный, воспитанный, не хамит, не суетится. Чистый, знаешь... Как глоток воздуха. Нам повезло, что он не устроил тут цирк.   Химико, продолжая лениво водить пальцами по коже под тонкой тканью рубашки Очако, задумчиво кивнула.   — Не знаю... — протянула она, — после каждой встречи с ним Кацуки либо швыряет что-нибудь в стену, либо ходит такой... будто его внутри свербит. Словно этот мальчик лично наступил ему на гордость.   — Тогда это удивительно. — заметила Очако с лёгкой усмешкой. — Представляешь, какой надо быть личностью, чтобы заставить Бакуго выходить из себя?   — Вот-вот, — подхватила Тога, щёлкнув пальцами. — Удивительный ребенок. И если ты ещё хоть слово скажешь о нём с таким выражением лица, я начну ревновать.   — О, неужели ты наконец начнёшь? — игриво рассмеялась Очако, но договорить ей не дали — Химико резко опрокинула её на кровать, прижав к себе и целуя в шею, чуть грубее, чем раньше.   — Слишком много слов, любимая, — шепнула она с довольной ухмылкой, прижимаясь к ней плотнее. — Лучше покажи, как ты скучала.   Смех Очако заполнил комнату — звонкий, тёплый, давно забытый. Он сплетался с тихими стонами и шелестом простыней, с ароматом лета и вина, с дыханием двух сердец, снова нашедших друг друга. ***   Гулкий звук упавших книг разлетелся по коридору, будто камень, брошенный в неподвижную воду. За ним последовал шелест сотен страниц, распахнувшихся на случайных словах, будто пробуждённых из сна. Тяжёлая стопка распалась веером, и тонкие корешки жалобно ударились о каменный пол.   Изуку с тихим вскриком осел на пол — вернее, неловко рухнул на бедро, ощущая резкую боль. Он поморщился, инстинктивно прижав ладонь к животу: книга ударила с предательской точностью. Боль была терпимой, но внезапность столкновения лишила дыхания.   — Ах... — выдохнул он, затаившись на мгновение.   Но прежде чем он успел даже сесть, его слух пронзил чужой голос — низкий, с легкой хрипотцой, окрашенный тем редким оттенком вежливости, который редко встретишь среди стражи или надменных придворных.   — Вы в порядке? Прошу прощения, я... задумался. Не заметил вас. — голос принадлежал молодому мужчине, идущему неспешно, но с тревожной искрой в глазах. Он тут же опустился рядом на корточки, легко протянув руку омеге.   Изуку на миг замешкался, но всё же вложил ладонь в протянутую. Прикосновение оказалось тёплым, даже обволакивающим — и, как ни странно, безопасным. Его бережно подняли, затем помогли собрать рассыпавшиеся книги. Их пальцы соприкоснулись на последнем томе, и Изуку, будто обжёгшись, поспешно отдёрнул руку.   — Спасибо вам, господин. Простите, это я должен извиниться, я слишком неосторожен. — он склонил голову с подчеркнутым почтением, голос прозвучал тихо, почти неуверенно.   — Куда вы шли с такой... хрупкой башней книг? — мужчина мягко усмехнулся, разглядывая юношу. Его глаза были поразительными: один — зелёный, глубокий, тёплый, как мох под ногами в лесу после дождя, второй — серый, словно небо перед бурей, густой и тревожный. И тогда он вспомнил: именно эти глаза смотрели на него в день прибытия. Молча и выжидающе.   — В... библиотеку, господин, — с лёгкой запинкой проговорил Мидория, ловя себя на том, что не может отвести взгляда. — Госпожа Сирилла показала мне путь, но, признаться, коридоры этого замка пока что путают меня...   — Позвольте я провожу вас, маленький господин, — с почти нежной настойчивостью сказал мужчина, — и отдайте-ка мне часть этой кипы. Омега не должен таскать такую тяжесть в одиночку.   С этими словами он без лишних церемоний принял на себя добрую половину стопки книг — так естественно, будто и не было между ними барьера званий и статуса.   Изуку почувствовал, как щеки предательски теплеют. Он даже не знал, что именно его больше смутило — щедрость этого странного альфы или то, как он назвал его «маленьким господином». Здесь, в этих стенах, он не господин. Здесь ему не кланяются, здесь его не спрашивают, чего он хочет. Даже желания высказывать ему запрещено. Его настоящая жизнь осталась далеко за каменными стенами замка — в ласковых руках матери, что, должно быть, изводит себя тревогой, и в суровом взгляде отца, который, несмотря на строгость, всегда первым приходил на помощь. Хотелось обратно. Хотелось домой.   Думал ли он о побеге? Конечно. Утро начиналось с них, ночь ими заканчивалась. Но голос разума — того, кто с детства учился думать, прежде чем действовать, — упрямо шептал: "Подожди. Узнай. Терпи." А он слушался. Пока ещё слушался.   И всё же в этот миг, пока они шли рядом, в равном ритме, а каменный пол глушил их шаги, Изуку почти забыл, кто он здесь. Почти забыл, что он пленник. Что всё это — не игра. Он даже почти улыбался.   Когда дверь в библиотеку отворилась с мелодичным скрипом, и аромат старой бумаги окутал их, словно кокон, Тодороки аккуратно поставил книги на крайний стол и медленно провёл пальцами по корешку одной из них.   — Вы, должно быть, любите читать, — заметил он, будто невзначай, но голос выдал искренний интерес.   Ветер, просочившийся сквозь распахнутое окно, лёгкой рябью прошёлся по комнате, и Изуку впервые уловил аромат мужчины — странное, почти противоречивое сочетание: прохладный жасмин, будто расцвёл среди инея, и едва заметный запах сгоревшей бумаги, напоминание о письме, исчезнувшем в языках пламени.   — Очень люблю, — признался Изуку с тихим вдохом. — У меня дома была целая стена, вся в полках. Я знал, где какая книга, даже по запаху. Только вот времени в последнее время было не слишком много...   — Думаю, герцог не станет возражать, если вы будете пользоваться этой библиотекой, — Тодороки провёл ладонью по пыльной поверхности стола. — Здесь давно никто не читает. Книги любят, когда их берут в руки. Он взглянул на Изуку — и в глазах мальчика вспыхнул свет. Неподдельный, живой, словно пламя, внезапно нашедшее воздух. И в этот момент Тодороки понял: ему надо уходить. Срочно. Пока этот огонёк не начал ворошить что то в нем самом.   — Вы... найдёте дорогу обратно? — спросил он, уже отходя.   Изуку слегка кивнул — неуверенно, но достаточно понятно. Он стоял посреди библиотеки, окружённый книгами, и выглядел так, будто впервые за долгое время оказался на своём месте.   Тодороки, не дожидаясь прощаний, вышел. Воздух снаружи показался ему резким, почти пронзающим. Ему действительно стоило умыться. И, возможно, попытаться стереть из памяти аромат виолы. ***   — Здесь... — голос его прозвучал глухо, но уверенно, — здесь следует снести остатки. Старые дома полуразрушены, несут лишь воспоминания да страх. Пусть их уберут, а на том месте возведут новые постройки. Жилые. Просторные. Земель там много, и не к лицу им пустовать.   Палец уверенно скользнул по линии карты, задержавшись на условном обозначении деревни. Подушечки пальцев касались тяжёлой бумаги, и казалось, будто сама земля под ней дышит — молчит, но ждёт.   Советник, в сером камзоле, чья ткань слегка поблёскивала на солнце, внимательно следил за каждым движением герцога. Он не прерывал, не вставлял слов. Лишь кивал, запоминая — как в детстве заучивал молитвы, — каждое указание, каждую мелочь, что потом станет частью реальных дел.   — Через два дня выеду сам, — спокойно, даже холодно, проронил Бакуго, откинувшись чуть назад. — Надобно глянуть, какова почва да люди, что обитают неподалёку. Не всё с карт понять можно.   Он перевёл взгляд на писца, тот уже держал перо над кожаным свитком. Взгляд герцога был жёстким — не осуждающим, но лишённым тепла. Рабочий без лишних слов понял: задача предельно серьёзна.   — Так точно, господин, — прозвучало ровно, без дрожи.   — Иных указаний покамест нет. Ступай.   Тот отвесил короткий поклон, и, пятясь, вышел из комнаты, уже в уме составляя план работ.   Бакуго, проводив его взглядом, наконец позволил себе затяжной, сдавленный выдох. Его плечи опустились, словно весь груз дел, что давил на них, внезапно стал ощутимее. Он медленно опустился в кресло — большое, кожаное, с запахом стали, старых чернил и выдержки.   Документы, письма, карты, просьбы, уговоры — всё сливалось в один бесконечный гул. Ему казалось, что дни потеряли границы. Война — прошла, но её отголоски сыпались на него, как пепел. И пока другие наслаждались тишиной, ему доставались разборки с последствиями. Письма из столицы... Он даже больше не открывал их. Чужие благодарности были пустыми, когда впереди лишь ответственность.   На столе царил беспорядок. Перо затерялось под ворохом бумаг, чернильница пересохла, и карты свисали краями, напоминая уставшие знамена, пережившие десятки совещаний. Кацуки слегка поморщился — не раздражённо, скорее утомлённо.   «Довольно», — мелькнуло в мыслях, и он поднялся, начиная неторопливо приводить своё рабочее место в порядок. Это стало почти ритуалом. Когда голова была тяжела от мыслей — руки помогали освободить её. Папки, книги, списки — часть отправится в архив, часть в огонь. Несколько томов он решил отнести лично в библиотеку.   Шёл он неспешно. Коридоры замка были наполнены тишиной, будто сами стены устали говорить. Из открытых окон гулял ветер, легко трепал шторы — ласковый, почти задумчивый. День выдался редким по свету и спокойствию. Он мельком подумал, что неплохо бы проведать коня — тот, должно быть, изнывает в стойле от скуки.   Открыв дверь библиотеки, он остановился. В воздухе висел тонкий, еле уловимый аромат — виола. Не резкий, а мягкий, как вздох. Он разливался по комнате небольшими клубами, заполняя лёгкие, и альфа внутри едва заметно ожил.   Сначала он даже не понял, откуда этот запах — и кто вообще осмелился без ведома проникнуть в личное святилище герцога. Но опасения исчезли почти мгновенно.   На кресле, в углу, чуть скрючившись, сидел Мидория. Точнее — уже спал. Тонкая фигура, прижавшись к спинке, обнимала раскрытую книгу, как ребёнок плюшевую игрушку. На щеке — лёгкий след от пальцев, оставшийся, вероятно, в момент, когда он зевнул и потер лицо, прежде чем окончательно уснуть.   Кацуки подошёл ближе, не спеша, стараясь не шуметь. Он аккуратно поставил книги на соседний стол и опустился на корточки, позволяя себе созерцать сцену перед собой.   Омега, убаюканный тихими строками старого романа, словно растаял в их ритме. Его дыхание было размеренным, нос едва заметно вздрагивал, будто пытаясь поймать остатки запаха в воздухе. Ища. Его кожа — чуть зарумяненная, волосы спутаны, беспорядочны. Такая трогательная беззащитность. Такая живая мягкость.   Кацуки невольно усмехнулся. Тихо, едва заметно. Почти машинально, ведомый внутренним импульсом, он протянул руку и бережно убрал с лба Изуку непослушную прядь, заправив её за ухо.   В этот момент омега пошевелился. Маленький нос наморщился, и, всё ещё погружённый в сон, он инстинктивно потянулся к руке альфы. Щёка уткнулась в запястье, вдохнув запах. Аромат виолы вспыхнул, стал сильнее — и что-то внутри Бакуго дрогнуло. Он напряг пальцы другой руки, стараясь не поддаться желанию приблизиться. Не позволить себе большего.   Омеге нравился его запах.    И альфа, при всей своей строгости и сдержанности, не мог это игнорировать. Инстинкты, дремавшие под слоями дисциплины и обыденной строгости, отзывались — тихо, но насыщенно. Тело стремилось... а разум держал оборону.   Словно очнувшись, он выпрямился и, ещё на мгновение задержав взгляд на спящем юноше, направился к выходу.  Уже у двери, не оборачиваясь, бросил слуге:   — Когда господин Мидория покинет библиотеку, велите установить там диван.   И ушёл, оставляя виолу догорать в пустой комнате, но теперь имеющей смысл. ***   В просторный обеденный зал медленно скользнул солнечный свет заката. Он зацепился за узоры на мебели, вспыхнул в стекле бокалов, и затих в мягком свечении, рассыпаясь в воздухе с ароматом свежих цветов, покоящихся в холодных серебряных вазах. Слуги двигались плавно, почти незаметно, будто и сами стали частью этого ритуального спокойствия — шелест тканей, звук приборов, как аккорды перед началом симфонии.   Кацуки, как и всегда, занял своё место раньше всех. Он откинулся на спинку резного стула, излучая привычное спокойствие хищника в тени. Рядом сидел Тодороки, и хотя их диалог был сдержанным, в нём то и дело проскальзывали острые нити напряжения, как тайные смыслы между строк. Взгляды, сухие, цепкие, перелетали от одного к другому, словно шпаги вежливой дуэли.   Двери зала вдруг распахнулись, впуская хрусткий вечерний воздух и двоих девушек. Смех Очако прозвенел почти заливисто, как звон фарфора. Она держала Тогу за руку, о чём-то с воодушевлением рассказывая, делясь впечатлениями так легко, будто день был соткан из праздника. Их присутствие сделало зал ярче — они подошли ближе, сели, будто продолжая прежний разговор, и лишь краем глаза коснулись мужчин за столом.   Кацуки заметил всё — от того, как слегка наклонилась Тога, до того, как Очако улыбнулась, чуть изогнув уголок губ. Но главное — он отметил отсутствие. Зеленоволосая макушка не мелькала среди подавших. Мидории не было. Герцог фыркнул про себя, беззвучно, почти ласково, с примесью иронии. Конечно, проспал. Или сбежал — что даже забавнее. Улыбка скользнула по его лицу призрачно, исчезнув прежде, чем кто-то успел её заметить.   Но когда главное блюдо уже заняло своё место на столе, а Мидория всё не появлялся — он вошёл.   Изуку.   И Кацуки ощутил, как пространство, будто натянутая струна, звенит в груди. Омега шагнул внутрь спокойно, с достоинством, достойным слуги, держа в руках поднос с десертами. Он двигался уверенно, и всё бы было как обычно — если бы не запах.   Первой отреагировала Химико: её взгляд стал хищным, бровь дёрнулась вверх, губы напряглись в незадаваемом вопросе. Тодороки напрягся всем телом, словно под кожей его дернул кто-то за ниточку. Очако, напротив, моментально расцвела — её глаза засияли с неожиданной теплотой, а губы раздвинулись в искренней, почти детской улыбке.   Но Кацуки...   Он вдохнул — и мир внутри него сбился с ритма.   Запах был им. Им и Изуку. Их ароматы — древесный, глубокий, с терпкой тяжестью ветивера и томным послевкусием лаванды, — переплелись так, что внутри что-то щёлкнуло. Сладкая виола, нотка соли, кожа после дождя. Он пах ним. Омега пах им.   «Чёрт...» — мысленно выдохнул Кацуки, сжимая кулаки, будто пытаясь удержать себя от… чего-то.   И никому не нужно было принюхиваться. Ни Тодороки, ни девушкам, ни ему самому. Запах разлился по залу, как вино из треснувшего кувшина, пропитывая воздух до тошнотворного узнавания. Он щекотал кожу, проникал под язык, возбуждал, раздражал, будоражил до сладкой, опасной черты.   Изуку, будто не замечая реакции зала, безмятежно поставил десерт на стол, отвесил привычный поклон и уже собирался удалиться — но голос Кацуки прорезал тишину.   — Тебя не слишком загружают работой? — проговорил он негромко, почти лениво, не поднимая взгляда с тарелки.   Фраза звучала просто. Почти невинно. Почти.   Изуку замер. Плечи его едва дрогнули, словно невидимый холод коснулся позвоночника. Он не обернулся, но уши, предательски яркие, мгновенно выдали смущение. Его аромат вспыхнул заново — тоньше, слаще, смущённее.   Кацуки довольно выгнул уголок губ, даже не пытаясь скрыть самодовольства.   — Не смущай ребёнка, Бакуго, — вполголоса, но с ясной усмешкой шепнула Очако, склонившись к нему чуть ближе.   — Молчу, — хмыкнул герцог, позволяя себе лениво вытянуться в кресле. Его взгляд скользнул по Изуку, задержался на линии шеи и скрылся за блеском бокала. Но на губах всё ещё жила тень улыбки — неуловимая, едва заметная искра.   Шото и Тога обменялись взглядами — быстрыми, чуть недоумёнными. Их глаза говорили «Ты понял?» — «Нет, но запах...» — «Да. Это...»   И хоть ароматы уже не пульсировали так отчётливо, они всё ещё оставались в зале — как напоминание, как предчувствие, как зов. *** Тяжесть полумрака сдавливает узкий коридор, будто намеренно лишая воздуха. Тишина здесь не просто присутствует — она звенит, давит, проникает под кожу. И лишь колебание пламени факелов на каменных стенах выдает, что мир всё ещё дышит. В углу — две фигуры, почти не различимые в темноте: один — тень, другая — шёпот страха.   — Господин, я… я не могу вам этого разузнать, — девушка говорит с натянутой вежливостью, почти шепчет, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. — Это не в моём положении. Не перед короной.   Она склоняет голову в низком поклоне. Жест отрепетирован, почти машинален, но в нём дрожит мольба. Не о милости — о разуме. Всё внутри напряглось: слишком опасный разговор, слишком ненадёжное место. Стены слышат. А этот человек… нет, омега, стоящий перед ней, — он дышит огнём.   — Брось, — отрезает он, раздражённо отмахнувшись, словно прогоняет надоедливую муху. — Кто он вообще такой, чтоб ты дрожала за него перед короной?   Слова летят, как камни по стеклу. Он делает шаг вперёд, и пламя факела выхватывает его лицо — высокомерное, утомлённое... и до невозможности решительное. В этих глазах нет сочувствия. Только ожидание — как от исполнителя, который запаздывает на сцену.   — Мне не нужно много. Просто информация. За неё я плачу тебе — щедро. Так что делай своё дело… и не зли меня, — голос его звучит уже ниже, почти шёлк, но шёлк с заточенным лезвием внутри.   Девушка непроизвольно отступает, сжимает губы, подавляя порыв — сказать, убежать, исчезнуть. Но она молчит. Потому что знает: у страха есть лицо. И сейчас оно стоит перед ней.   — Я не знаю, как... — выдавливает она. — Он не из тех, кого можно просто выспросить. Он... — но слова глохнут, не решаясь пересечь ту тонкую грань между лояльностью и предательством.   Он смотрит на неё долго. Молча. И этого взгляда хватает, чтобы её пальцы начали дрожать.   — Ступай, — наконец бросает он, отводя взгляд. — Я даю тебе ещё немного времени. Что-то выясню и сам. Но, чёрт подери, впредь не заставляй меня вести беседы в таких местах. От этого коридора мороз по коже.   Он коротко фыркает, стряхивает несуществующую пыль с плеча и, не оборачиваясь, выходит из темного проёма, где прятались. Его шаги звучат сухо и размеренно, но воздух за ним долго ещё остаётся натянутой струной.   А она остаётся в тени. С выпрямленной спиной, опущенными глазами… и бешено колотящимся сердцем. Потому что этот разговор был предупреждением. А следующий — может стать приговором.