Of Silk and Iron

Изуку всегда знал. Он чувствовал это с самого начала — слишком пристальные взгляды, едва заметные ухмылки, напряжённое молчание за его спиной, которое следовала за ним как шлейф. Ему никогда не было позволено забыть, кто он и откуда пришёл. Слуги относились к нему настороженно, кто-то с ядовитым презрением, кто-то с холодной вежливостью. Изуку давно научился глотать это молча, делать вид, будто не замечает, но сейчас — впервые — всё это перешло грань.   Хруст стекла отозвался в ушах оглушительным звоном. Острая боль пронзила ладони, когда осколки впились в кожу, а колени болезненно ударились о каменный пол. Вода из разбитого кувшина растекалась по полу, захватывая фрукты, что разлетелись в разные стороны, словно кто-то нарочно устроил это нелепое представление.   Он замер. Не сразу даже осознал, что именно произошло — была ли это подножка, толчок в плечо или просто неудачное совпадение. Но одно было ясно: виновным теперь будут считать только его.   Вокруг поднялся рой шёпота. Слуги переглядывались, кто-то криво усмехался, пряча смешок в ладони, кто-то с любопытством наблюдал за ним, словно за сценой из дешёвой пьесы. Были и мягкие взгляды, полные тени сочувствия, но они тонули в общем гуле. И только один взгляд — тяжёлый, строгий — не скрывал ни осуждения, ни сомнения.   Сирилла стояла прямо, руки её были сложены перед собой, словно в немом ожидании, а глаза буравили каждую клеточку тела Изуку. В этом взгляде не было жалости, лишь лёгкое недоумение: мальчик, который всегда исправно выполнял поручения, тот, кто из последних сил держался достойно, сейчас валялся в осколках, словно жалкий простак.   — Ты знаешь своё наказание, — её голос, спокойный и холодный, прорезал гул вокруг. — Уберёшь здесь всё немедленно.   Она уже повернулась, собираясь уйти, словно разговор был окончен, но тихий, дрожащий голос остановил её.   — Госпожа… ведь вы знаете, что это не моя вина, — едва слышно вымолвил Изуку, скорее себе, чем ей. Он не собирался плакать — слёзы пришли внезапно, обжигая глаза, и он поспешно вытер их тыльной стороной ладони, не желая дарить толпе зрелище своей слабости.   Сирилла остановилась. Повернулась лишь на пол-оборота, и её взгляд потемнел.   — Ты осмелишься перечить мне? — её голос не возвышался, но в каждом слове звучал холод, обжигающий сильнее, чем плеть. Она знала правду. Конечно знала. Но её статус, её годы упорного выстраивания собственной власти в замке не позволяли ей отступить. Она не могла сейчас показать мягкость перед слугами — иначе вся её строгость и авторитет рухнут.   Изуку поднял глаза. Взгляд его был тяжёлым, упрямым, полным внутреннего огня. Он понимал последствия: за одно неверное слово его ждут удары розгами, унижение, новые шрамы, которые останутся надолго. Но чувство справедливости, жившее в нём с детства, не позволяло склонить голову.   Он сжал пальцы, чувствуя, как осколки глубже врезаются в кожу, и медленно поднялся. Неуклюже, шатко, но с гордо поднятой головой.   Сирилла задержала на нём взгляд на миг дольше, чем следовало, и, резко развернувшись, покинула зал, не сказав больше ни слова.   Шёпот усилился, смех кое-кого прорезал напряжённую тишину. А Изуку остался стоять среди осколков, в окружении разлитой воды и рассыпавшихся фруктов. Сердце стучало громко, гулко, но он не произнёс ни слова.   Омега была зла. Обижена. Подавлена.   Что он вообще ожидал от места, где власть принадлежит тому, кто приносит лишь разрушение? Где приходят не с миром, а с намерением — отнять, уничтожить, растоптать.   Мидория понял: ждать нечего. Надежда — не для этих стен.   Молча он принялся за уборку, чувствуя, как кровь, сочившаяся из ладоней, смешивается с холодной водой на полу. Это наказание казалось ему несложным, почти лёгким — по сравнению с тяжестью, что легла на плечи его гордости.     *** Бакуго ощущал, как усталость медленно, но неотвратимо впивается в тело, будто цепкие когти, проникающие в каждую мышцу. День выдался изнуряющим: жара дороги, шум людской толпы в городе, бесконечные вопросы и доклады. Даже воздух казался вязким, тяжёлым, липнущим к коже, словно и он решил стать частью бремени. Единственное, чего он сейчас желал — тишины. Уединения в собственных покоях, где можно было бы, наконец, сбросить с себя груз обязанностей, давящих, как каменная плита. Но Кацуки давно усвоил — роскошь покоя никогда не принадлежала ему. И как будто, чтобы лишний раз напомнить об этом, дорогу ему перегородила. Высокая альфа, сдержанная и властная, склонила голову в знак уважения, но её взгляд был твёрдым, как клинок. Кацуки уважал её. В замке давно знали: если Сирилла берётся за дело, порядок будет восстановлен, дисциплина удержана, и никто не осмелится ослушаться. Он доверял ей — редкое чувство, которое в нём вызывали немногие. Но сегодня что-то было иначе. Она редко докладывала о мелочах, её уста не оскверняли себя пустяками. А сейчас… её слова, тихие, но полные значимости, прорезали воздух, а имя, сорвавшееся с её губ, ударило Кацуки в висок. Он остановился. На миг забыл, куда шёл. Внутри всё качнулось, будто туго сжатая пружина внезапно распрямилась. Сирилла знала, что и когда сказать. И знала, почему именно сейчас. Уже через минуту он шёл по коридорам замка, шаг за шагом приближаясь туда, где точно найдёт омегу. Движения его были быстрыми и одновременно опасно размеренными. Каждый встречный торопливо прижимался к стене и склонял голову, давая дорогу. Никто не осмеливался заговорить. Все знали: если герцог идёт так — лучше исчезнуть с его пути. И вот — он услышал. Тихие, сдержанные всхлипы, едва различимые, будто кто-то из последних сил пытался их заглушить. Звук был слабым, но пронзительным, как тонкая трещина в стекле. Кацуки замер у двери, сердце на мгновение замедлило ритм. В груди всё напряглось. Он толкнул створку и вошёл. Библиотека встретила его полумраком. Высокие окна утонули в ночной тьме, лишь серебристый свет луны скользил по корешкам книг, а несколько светильников разливали по залу мягкое, тёплое сияние. Тишина звенела, и в этом хрупком покое сидел он. Изуку. Он сидел, сгорбившись на краю нового дивана, прижав колени к груди, будто стремился спрятаться от всего мира, от его жестокости и равнодушия. Плечи подрагивали, пальцы нервно теребили ткань брюк, губы дрожали. В этом было что-то беззащитное и одновременно до боли упрямое. — Расскажешь? — голос Кацуки прозвучал низко, глухо, но в этой сдержанности таилась угроза, и вместе с ней — нечто тревожное, почти заботливое. Омега вздрогнул. Медленно поднял голову. Глаза, покрасневшие от слёз, блеснули в мягком свете лампы. Но в них отражалась не только боль. Там пылала злость — настоящая, острая, как лезвие. — Я поражаюсь, — выдохнул он, голос дрогнул, но не от страха. — В вашем присутствии, господин, никто и слова лишнего не осмелится сказать. Но стоит вам уйти — и ваши люди теряют всякое достоинство. Они плюют вам за спину. Слова летели в герцога, как камни, без предупреждения, без пощады. Изуку резко поднялся, подошёл ближе. Его движения были резкими, словно резаные по живому. — Почему другие должны страдать за то, чего не делали? Разве это справедливость? — омега дрожал, но от ярости. Голос его звучал громче, чем обычно, и каждый слог резал тишину, как нож. Кацуки чуть прищурился, наблюдая. Его альфа отзывался на этот гнев не раздражением, а странным, почти болезненным интересом. Запах омеги стал насыщеннее, гуще, он накрывал, будоражил, пробуждал. — Тебя так задели их жалкие попытки стать выше тебя? — усмешка скользнула по губам герцога. Он приблизился, и его рука легко коснулась лица Мидории, заправляя упрямую прядь за ухо. — Совёнок, не обманывай меня. Даже будучи слугой, ты по крови выше их. Они это знают, и оттого завидуют. — Тогда будьте добры, держите их в узде, — голос Изуку дрогнул, но не потерял твёрдости. Он ткнул пальцем в грудь герцога, будто бросая вызов. — Потому что в следующий раз я молчать не стану. Хоть розгами бейте, но я не забуду, кто я есть. Мир вокруг словно сжался. Омега пылал вызовом, глаза сверкали, словно в них вспыхнуло пламя. Кацуки усмехнулся шире, сделал ещё один шаг, намеренно сокращая расстояние. — Такой грозный, — произнёс он с ленивой насмешкой, в голосе скользнула тень опасности. — Осторожнее, совёнок. Не привык угрожать герцогу? Румянец мгновенно залил лицо Изуку. Только сейчас он осознал, насколько близко они стоят: его палец всё ещё упирался в грудь альфы, дыхание смешивалось, касаясь кожи. Он попытался отстраниться, но сильные руки сомкнулись на его талии, не позволяя уйти. — Отпустите! — выдох сорвался с губ, сбивчивый, больше похожий на растерянное возмущение, чем на настоящий протест. Бакуго не отреагировал. Его губы скользнули ближе к шее омеги, дыхание обожгло чувствительную кожу. — Совёнок… почему ты так вкусно пахнешь? — голос герцога был низким, хрипловатым, почти шепчущим. Нос почти коснулся железы, пальцы крепче сжали талию, будто тело само требовало близости. Он сам не до конца осознавал, что именно толкнуло его вперёд. Порыв был почти бессознательным — как инстинкт, как вспышка. Но стоило ему увидеть раны на руках омеги, всё внутри альфы будто сорвалось с цепи. Нужно было успокоиться. Немедленно. Иначе… Бог свидетель, что могло бы случиться, если бы он не взял себя в руки.   Омега напротив — дрожал. Готов был заскулить, как щенок, прижатый к земле. Чёрт. Этот альфа влиял на него слишком сильно. Злость, что ещё минуту назад кипела в груди, испарилась, будто её и не было. Осталось только смущение — лёгкое, щемящее, и странное, почти тревожное осознание: руки, что сейчас мягко, почти заботливо гладили его талию… были удивительно приятны. Не властные. Не требовательные. А просто — живые. Тёплые. Изуку не мог не чувствовать, как тело откликается, как будто само решает, что ему нужно. И в этом прикосновении было что-то большее, чем просто физический контакт.  — Я сам решу это, — тихо сказал Бакуго, взглядом скользнув по его лицу. Голос его был неожиданно мягким, почти нежным. — Оставь всё мне. И пойди к лекарю. Пусть посмотрит тебя. Он отпустил. Так же внезапно, как удерживал. Изуку едва не пошатнулся, выдохнул, словно с плеч упал невидимый груз. Но вместе с этим — пришла пустота. Герцог развернулся и ушёл, растворяясь в коридорной тьме. А Изуку остался стоять, прижимая ладонь к груди, где ещё ощущалось тепло чужих рук. Сердце билось слишком быстро. Слишком сильно. *** Пальцы Тоги кружили над картами, словно исполняли странный, резкий танец, в котором каждое движение было продиктовано не вдохновением, а расчётом. Когти её ногтей едва касались выцветших чернил — тонких линий, обозначающих реки, перевалы, склоны. Всё это под её рукой казалось живым, будто сама карта дышала, шепча о скрытых тропах и возможных исходах. — Если заходить с этой стороны, — протянула она, голос звучал легко, почти лениво, но в нём звенел холодный расчёт, — то их фронт подбить легче для нас. Но тогда… — её палец замер на изгибе, скользнул по нему медленно, подчёркивая значимость, — придётся идти в обход замка. Несколько командиров переглянулись, одни нахмурили брови, другие наоборот оживились. Их лица были напряжёнными, будто от каждого слова зависела не только будущая битва, но и их собственная жизнь. Они вслушивались, вглядывались в карту, кто-то торопливо делал пометки, боясь упустить хоть крупицу информации. — Нам главное пробраться внутрь, меж линий обороны, — наконец отозвался один из командиров. Голос был низким, твёрдым, как камень, упавший на пол. — Уж там, с охраной замка, проблем не будет. Тога чуть склонила голову, прищурилась и медленно кивнула. Согласие было сдержанным, почти равнодушным. — Тогда начинайте усиленную подготовку солдат, — её голос стал резче, ленивость исчезла, уступив место стали.  — Вскоре мы будем готовы к битве. Этот противник славится больше хитростью, чем силой, так что будьте внимательны уже сейчас. Она обвела взглядом всех присутствующих. Серьёзные лица, сосредоточенные глаза, напряжённые плечи — всё это вдруг показалось ей слишком тяжёлым, чересчур правильным, как будто в этой комнате не люди, а механизмы, запрограммированные на победу. На секунду захотелось рассмеяться, разрядить тягостную атмосферу, но она лишь поджала губы, оставив улыбку внутри. Её слова были последними — командиры поднялись и один за другим покинули зал, будто вылетая на поле, где уже начиналась невидимая битва. Дверь за последним закрылась, и только тогда в комнате повисло облегчение. Тишина стала густой, вязкой, и прорезал её лишь тяжёлый выдох. — Почему герцогам не дают отпуска? — хрипло пробормотал Бакуго, откинувшись в кресле и прикрыв лицо ладонью. — Я бы с радостью взял. Он убрал руку, снова уставившись в стол, заваленный картами и письмами. — Как отменить чёртову почту к нам в королевство? — буркнул он уже громче. — Я даже не знаю, что это за королевство пишет, но по их посланию видно: они не будут рады нашему визиту. Он всегда терпеть не мог этот нескончаемый поток просьб. Казалось, все вокруг только и стремится втянуть его в чужие конфликты, навязать свою войну, свои страхи. Конечно, без веской причины он не брался, но и бросать беспомощных — не в его правилах. Воспитание, принципы, упрямство — сам он не знал, что именно толкало его соглашаться. Но одно было ясно: отказать в помощи он не мог. — А кто вообще когда-либо был рад нашему визиту? — Тога закатила глаза, её голос прозвучал насмешливо, но за этой насмешкой таилось нечто большее. Тонкая нить тревоги тянулась внутри, незаметная, но ощутимая. Она редко испытывала страх — скорее, вовсе не знала, что это такое. Но сейчас внутри будто кошка скребла когтями, предупреждая: что-то может пойти не так. Она замолчала, всматриваясь в Бакуго. Несколько секунд в воздухе тянулась невидимая паутина — тишина, которая обязывала спросить. — Ты оставишь его здесь одного? — её голос прозвучал мягче обычного, почти шёпотом. Вопрос повис в воздухе, как нечто запретное, но необходимое. Бакуго развернулся в кресле, взгляд его устремился в окно. — Тодороки не поедет. Я оставлю королевство пока что на него. — Кацуки… — имя сорвалось с её губ в странном тоне — и просящем, и трепетном. В этом звуке слышалось всё: и сомнение, и надежда. — Пусть он присмотрит за Очако. Я не знаю, сколько нас не будет, дорога долгая, всё может случиться. Он резко повернул голову, брови взметнулись вверх. — Не думал, что ты так переживаешь за жену, которая почти равна тебе по силе. — в голосе прозвучала усмешка, но она была скорее удивлённой. Тога глубоко вдохнула, пальцы сжались на подлокотнике кресла. — Она беременна. Уже на четвёртом месяце, если лекарь не ошибся. — голос дрогнул совсем чуть-чуть. — И я просто… забочусь. Слова повисли в тишине, но она не была тяжёлой. Напротив — мягкая, обволакивающая, словно сама давала пространство, чтобы осознать услышанное. Бакуго на миг замер. Потом губы сами собой дрогнули, и в уголках появилась улыбка — редкая, настоящая. Он поднял глаза, всмотрелся в Тогу: впервые за долгое время её взгляд был совсем другим — мягким, спокойным. — Я рад за вас, — произнёс он наконец, медленно, с той серьёзностью, что не требует лишних слов. Его ладонь легла ей на плечо — уверенно, но мягко. — Конечно, Тодороки проследит за её состоянием. Можешь не сомневаться. Тога прикрыла глаза, выдыхая. В груди стало чуть легче, тревога отступила, хотя и не исчезла. Она знала: полностью перестать переживать не получится. Но теперь у неё было чуть больше уверенности. Оставалось одно — скорее закончить это задание и вернуться домой. *** — Ваше высочество, вам пришло письмо, — голос посыльного прозвучал неуверенно, будто он боялся потревожить уют, сложившийся за ужином. Он вошёл в зал осторожно, ступая почти бесшумно, но в тишине, сквозь звон бокалов и приглушённый гул голосов, каждый шаг отзывался гулким эхом. В длинных тенях от свечей его фигура казалась ещё более незначительной — худой силуэт, сдерживающий дыхание, чтобы не потревожить чью-то важную мысль. Король поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло нетерпение. Он уже знал, что любое письмо принесёт с собой не радость, а заботы. Альфа протянул руку и без промедления забрал конверт — самый обычный, белый, неприметный, но в этот миг он весил тяжелее свинца. Лицо его поморщилось, будто само упоминание письма вызвало горечь. Он кивнул, отпуская посыльного, и тот поспешно отступил, с облегчением исчезая из-под сурового взгляда. Рядом, будто в противовес, звучал мелодичный голос. Королева щебетала, наклонившись ближе, рассказывая о ремонте, о рабочих, что с раннего утра до позднего вечера трудились под её чутким надзором. Она описывала, как обновляются стены замка, как город оживает после разрушений, словно пытаясь раскрасить серый вечер яркими красками забот. Но он всегда знал: за собой Кацуки оставляет не только пепел, но и шлейф слухов, которые почему-то всегда оказывались правдой. Но слова её утопали в пустоте. Король, не разорвав печати, уже чувствовал, как в груди поднимается неприятное предчувствие. Едва заметная тень легла на его лицо.  Омега уловила перемену раньше, чем он опустил взгляд на строки. Она прищурилась, чуть поджала губы, а её рука легла на стол с нарочитой лёгкостью, выдающей раздражение. — Что там такого написано, дорогой, что ты пропустил всё, что я говорила, мимо ушей? — её голос прозвучал мягко, но в нём звенел скепсис, как тонкая игла, спрятанная в бархате. Король медленно отвёл взгляд от письма и позволил себе короткую, тяжёлую паузу, будто решал, стоит ли говорить вслух то, что уже понял. Его пальцы сжали конверт, будто в тонкой бумаге заключалась чья-то судьба. — Полагаю, мы вправе ожидать гостей. — произнёс он ровно, без лишней окраски, но в этой спокойной интонации чувствовалась твёрдость, как у камня, скользящего по льду. — И едва ли они принесут нам хорошие новости. В ответ раздался долгий, усталый вздох. Королева чуть откинулась назад, её голова плавно качнулась, а кудри мягко скользнули по плечам, словно отзываясь на внутреннюю тяжесть. — Либо кто-то послал на нас проклятие, либо я не знаю, как ещё объяснить все эти визиты. — Её голос стал тише, но в нём было больше яда, чем жалобы. В зале повисла вязкая тишина, как густой туман, в котором слова теряют форму. За окнами тьма сгущалась, будто сама ночь прислушивалась к их разговору. А письмо лежало на столе, простое, неприметное — и всё же оно уже успело разрушить покой этого вечера.