В полной темноте

      

«Утро после и стекло»

      Номер гостиницы. Солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в шторах, разрезает полумрак.       Стук в дверь оказался слишком громким для этого хрупкого утра. Мария вздрогнула, прежде чем успела понять, где она находится. Тепло чужого тела рядом, рука на ее талии, запах моря и чего-то сладкого, чужого.       Дверь открывается. Мария замерла. Затем вспомнила всё. Тепло кожи, темноту, которая позволила им побыть смелее. А сейчас светло. Слишком светло.        Она подскакивает с постели, не оборачиваясь, прекрасно услышав по вопросительному мычанию, кто к ним зашел. Зашевелилась и Таня.       — Если что, вас там все ищут. У нас генеральная репетиция через десять минут. — Аня стоит в гребаном проходе, смотрит им в спины.       — Как репетиция? А завтрак? — Татьяна Викторовна в своем репертуаре, шутит свои шуточки, пока у Марии сердце в пятках прячется.       — Спасибо, Аня, мы сейчас спустимся… — успевает таки взять себя в руки, но голос дрожит, — И, к слову… Надо стучаться перед тем, как входить в комнату.       — Я стучалась. — выходит.       И ведь не соврала девчонка. Она стучалась.       — А почему мы проспали? Почему вы будильник не поставили?       Мария смотрит перед собой. Возникает навязчивое ощущение, что ей все приснилось. Но увы, или к счастью, нет. Поэтому дебильные реплики Тани ее сейчас совсем не веселят.       — Мария Генриховна. Вот о чем вы вчера думали то?       «Сама что ли не соображаешь? А, нет, соображаешь. Провокаторша.» — крутится в рыжеволосой голове, но вслух не произносит.       Старшая оборачивается. Танины волосы торчали в разные стороны, тушь размазалась еще сильнее, но глаза смеялись.       — Давайте собираться, Таня. — пытается сделать голос холодным, но выходит скорее обреченным. Она, конечно, хотела сделать вид, что эту одну кровать они не делили. Но Аня то не из глупых, нет смысла отрицать. Вопросов не задавала, и на том спасибо.       Мария чувствует горечь на губах — то ли он вчерашнего алкоголя, то ли от поцелуев, которые нельзя было допустить. Чувствует тяжесть на груди — словно кто-то положил на нее камень со словами «теперь ты грешница». Чувствует тепло. Танино тепло, въевшееся в кожу, от которого невозможно отмыться.       «Оу. А мы снова на вы, да?»       «А че вы с этой дверью то возитесь?..»       »…достать, вставить…»       На фоне волнения все это происходит стремительно и не имеет большой значимости. Мария Генриховна в итоге стоит в ванной с открытой дверью и натягивает платье. А в голове мысли только о том, что Таня не сдержала обещание. Кое-кто все же узнал. И они сами не забыли.       Смотрит в зеркало. В отражении — растрепанные волосы, синяки на шее, губы, распухшие от поцелуев. «Я не узнаю это лицо», — думает она.       Резко вспыхивает осознание. Женщина не знает, для чего понадобилось сделать это сейчас. То ли, чтобы Татьяну приструнить, то ли это действительно надо сделать не позже? Может она даже пожалеет об этом.       Подходит к кровати. Ее руки дрожат, будто после удара током, когда она застегивает не те пуговицы на рукавах платья.       — Я все ломала голову, как мне вам сказать, чтобы. не ранить. — Начинает она собранным голосом. — Но, кажется, вас очень трудно ранить. — Таня смотрит на нее своим этим взглядом, с насмешкой. Но пути назад нет. — Поэтому я спокойно сообщаю вам, ваш кружок закрывается. Он экономически нецелесообразен, и школе надоело заниматься благотворительностью в ваш адрес…       Возникает сильное желание сбежать, дабы не смотреть на Татьяну, за улыбкой которой сейчас точно скрывается разлетающаяся на осколки душа. Та самая душа, которую она вкладывает в этот кружок.       — Жду вас на репетиции. — отрезает и уходит. Голос дернулся, потому что она впервые за 50 лет не знает, кто она теперь.       Завуч идет в зал. Ноги ватные. Воротником пытается закрыть следы на шее. Слюна во рту вдруг становится густой, как клей — она давится, пытаясь сглотнуть. Зрачки то сужаются, то расширяются, когда в голове всплывает вчерашнее. Точнее, сегодняшнее. Легли то они в 4 утра.              После репетиции.       Пустой зал, пахнущий краской и пылью от старых декораций. Разбитое пианино. И поджимающее время, скоро придет другой коллектив.       Мария ждет, пока последний ребенок скроется за дверью. Таня была спокойна все время. Она садится на край сцены, болтая босыми ногами. Точно, кроссовки то утонули, а с утра в приоритете была все же репетиция.       Мария подходит к ней ближе. Таня поднимает взгляд. Столкновение. Стекло.       Так Мария почувствовала этот момент. Будто между ними упало огромное, прозрачное стекло. Таня перестала двигаться.       — Когда закрывают?       — В конце месяца.       — Блядь. — Она спрыгивает со сцены, проходит мимо старшей, не касаясь.       — Таня…       — Ничего, Мария Генриховна. — Ее голос деревянный, чужой, — Было весело.       И она ушла.              Тисо-самшитовая роща.       Они идут своей небольшой группкой по памятнику древней природы. Каждый думает о своем. Дети собирают листочки, дурачатся между собой, шутки шутят, не зная, что их мир уже рухнул.       Мария идет впереди, маленькая Яся вечно дергает за рукав, то воды ей, то самшит покажи. Рядом кто-то зачитывает факты из интернета. А в голове у завуча одновременно и пустота, и хаос.       Аня Павлова психует, убегает, Таня бежит за ней, стреляя в Марию осуждающим взглядом, мол нечего на детей свои страхи и раздражение проецировать. Действительно. Таня же при них держится как самый стойкий солдатик.       Мария хотела подойти, спрятаться с ней где-нибудь за деревом. Хотела сказать… что? Что эта ночь была не ошибкой? Что она боится потерять не только работу и репутацию, но и её? Что запретны не только их прикосновения, но и эта боль, разрывающая грудь?       Но она не двинулась.       И о разговоре Павловой с Татьяной Викторовной она тоже не узнает никогда. Руководительница детского кружка уж точно понимает, как с подростками разговаривать. А вот с Марии бы семь потов сошло, если бы услышала «…что будет, если наши родители узнают о том, что вы с ней спите?»              Вечер.       Таня не пришла на ужин. Мария лежала в их постели одна. В полной темноте. Но теперь эта тьма не скрывала, а подчеркивала — одиночество, стыд, страх.