В полной темноте

      

«Последний акт. Финальные аплодисменты»

      За кулисами.       Гул зрительного зала, нервный смех ребят, запах грима и пота. Таня поправляет бант у самой младшей участницы. Ее пальцы дрожат, но улыбка держится на ура.       — Вы мои звездочки! — щекочет девочку, а та визжит от восторга. Хороший настрой всегда важен перед спектаклем. Таня знает всё наперед, хотя именно сейчас ей меньше всего хочется быть ясновидящей. Так что теперь приходится раздавать фальшивое веселье и конфетти.       

***

      Сцена. Занавес. Гаснет свет.       Они проиграли.       Не катастрофически и не позорно, но ровно настолько, чтобы жюри фестиваля пожали плечами и вычеркнули их из списка возможных победителей. Зрителям понравились дети, сыгравшие «не трех поросят», но это больше не имеет значения.       Таня стояла за кулисами, улыбалась детям, хвалила. Но Мария видела. Видела, как дрожали ее пальцы, когда поправляла девочке бант. Как слишком громко смеялась над неудачной шуткой мальчика. Как глаза — обычно такие яркие и живые — стали плоскими, стеклянными. Ее собственные руки леденели каждый раз, когда их взгляды встречались.       «Я подвела их. Я не смогла.» — читалось в каждом жесте.              Ночь. Гостиница. Их номер.       Это уже именно их номер. Но Мария стучит. Сначала тихо, потом громче.       — Открыто, — донеслось изнутри притворно-бодрым голосом.       Таня сидела на подоконнике, курила в форточку. Ноги поджаты под себя, как у подростка, как всегда. На столе — бутылка вина, та самая, что подарила Оксана, ужа наполовину пустая.       — Ты не подвела их, — сказала рыжая сразу, без предисловий.       — Ага, просто мир несправедлив, да? — Таня фыркнула, затянулась.       Старшая подошла к подоконнику, забрала сигарету и затушила о стекло.       — Ты дала им больше, чем любой кружок.       — Ой, бросьте. Не надо этой… педагогической поддержки. Я не ребенок. — Девушка закатывает глаза, но голос сорвался.       Тишина. Мария Генриховна сжала кулаки.       — Я не хочу… — запинается, ужасно неловко, но сказать то хочется.       Таня слегка поворачивает голову в ее сторону, смотрит боковым взглядом, будто пытается мысли прочитать.       -…терять тебя. — договаривает она намного тише, сама не знает, хочется ей, чтобы Татьяна услышала, или нет.       Таня, конечно, услышала. Замерла. Потом медленно выдохнула, прошептав:       — Ты уже теряешь.       Они находятся рядом. В сантиметрах, в полной темноте, которая больше не скрывала их, друг от друга прежде всего.       Обе знают, что завтра — всё. Награждение, отчеты. Послезавтра — отъезд. Через неделю — последний день существования кружка. Что потом? Пустой кабинет, пустая сцена в актовом зале, чужие номера в телефоне, взгляды через школьный двор, если вообще еще встретятся.       Но сейчас…       Мария невесомо касается Таниной шеи — пальцами, которые все еще помнили каждую ее ночную дрожь.       — Хоть что-то в этой жизни должно быть ради нас. — не верит, что говорит это.       Таня закрыла глаза.       — Например?       — Останься.              Награждение.       Члены жюри расточали комплименты на сцене, вручали грамоты «за участие», говорили что-то про «важен сам процесс». Но калужские не удостоились даже такого внимания. Дети старались не выглядеть расстроенными. Моментами Татьяна Викторовна аплодировала громче всех — так, что ладони горели. Сидящая рядом Мария видела, как напряглись ее скулы — знала, что за этой улыбкой скрип зубов.              После.       Таня вылетает из здания первая. Где-то сзади пытаются догнать дети и Мария Генриховна, едва не зацепившаяся волосами о ветви деревьев. Она зовет девушку ласковее обычного — «Таник», ничего вокруг так не волнует, как ее «разбитая» фигура, бегущая вперед паровоза, делающая вид, что не слышит.       Пытается успокоить, поддержать — отталкивает.       Мария понимает, отходит. Дети не прозрачные, им тоже нужна поддержка, которую Таня переложила в ее руки, давая волю эмоциям. Она еле сдерживает слезы, и Мария — тоже, глядя на нее.       Дети узнают о закрытии кружка, но истерики не случилось ни у кого из них, смогли оставить на потом. Мария всегда знала, что Таня воспитывает умных и уравновешенных. В глазах грустный блеск, они еще никогда не видели руководительницу в таком состоянии. Удручающая картина, заставляющая напряженно молчать или открывать бессмысленный спор по поводу очередной замены актрисы на главную роль. Мария останавливает конфликт, не дает эмоциям победить.       Грамоты, значки.       »…что мне для тебя сделать?»       Танина улыбка.       Застолье, дискотека.       «И теперь, когда Майкл понял, как это — быть настоящим. Он решил навсегда запомнить это лето. Зачерпни все, что случилось с тобой, в ладони. Наполни бутылки земляничным вином, проверь, чтобы ни одно воспоминание не ускользнуло, и лето твое. И что бы не случилось, навсегда останется твоим.»              Снова ночь. Снова их номер.       Только они вдвоем.       — Ну хорошо же мы съездили, да? — Таня зашипела, наконец окончательно опустив маску.       Мария не ответила. Вместо этого — шагнула вперед, схватила Танино лицо в ладони и прижалась лбом к ее лбу.       — Ты — потрясающая. — голос сорвался, зазвучал хрипло и грубо, будто неродной, неузнаваемый.       Таня задохнулась.       — Ты… — пальцы вцепились в ее плечи — слишком сильно, чтобы просто удержать, но слишком слабо, чтобы удержать по-настоящему.       — Тань, я не могу смотреть, как ты ломаешь себя.       Таня расплакалась. Впервые за эти дни, по-настоящему.       Завуч не отпускала — сдавливала ее в объятиях, будто боялась, что если ослабит хватку — Таня разлетится пылью.       — Я не хочу терять — выдохнула Татьяна в ее плечо. — Ни их, ни тебя.       Мария зажмурилась. Знакомый запах Тани — сигареты и сладкие духи. Знакомое звучание ее голоса. Незнакомая боль — острее, чем она предполагала.       Иногда проигрыш — единственный способ понять, что было на кону.