В полной темноте

      

«Новый театр, новый язык, новая темнота»

      Новый блокнот Тани: «Режиссерские заметки 2».       Запись от 10.11:       «Подвал наш! Ну, почти. Владелец — Виктор Иванович, директор ДК — сказал: «платите 5 тысяч в месяц, и ладно». Мария Генриховна аж побледнела (я думала, упадет), но потом достала заначку (вот так мув!!!) и отдала ему за три месяца вперед. Я чуть не расплакалась. Она сказала, что это инвестиция в искусство. Поменяли название, кстати, теперь мы «Светлячки»       По ремонту:       Имеется: 2 лампочки (одна из них — запасная), 5 стульев с разными ножками и ковер в стиле 90-х (пожертвование Виктора Ивановича, пахнет кошачьей шерстью).       Не имеется: отопления (нормального, только пердячий обогреватель «теплый ветерок»), санузла (бежим в ДК), и здравого смысла.       У Курского вокзала стою я молодой…       Дети вот прибегали на «открытие» — Паша тут же пролил компот на ковер. Мария Генриховна застыла (я видела, как у нее дернулся глаз), но она выдала: «Будем считать это первым актом перформанса». Бля я обожаю ее.       P.S. Она мне сегодня воротник поправила и пальцы у нее дрожали:)»              Запись от 15.11:       «Репетиция на улице! Холодно, зато никто не слышит (почти), как Уля орет монолог Катерины из «Грозы» (в соседних помещениях обычно думали, что мы вызываем духов).       Мария Генриховна принесла мне термос с чаем и персонально мне — бутербродик с красной икрой!!! Говорит: «Вам питаться нужно лучше», а я ей: «Вы меня разбалуете», а она: «Это профессиональная необходимость». И сразу отошла, будто не она только что кормила меня с руки (ну почти).       Обезьяны эти тут как-то заметили странные взгляды, Вика шутканула что-то из разряда: «Вы что, влюблены?». Мы хором: «НЕТ!», а потом Мария Генриховна запуталась в объяснениях и сказала: «Это педагогический симбиоз».       P.S. Симбиоз блять! Господи, она невозможна…»                     Запись от 20.11:       «Очень сильный дождь = школьная сцена! Директор (спасибо, Андрей Михалыч) разрешил нам заниматься в актовом зале по вторникам и вот когда непогода. Мария Генриховна официально оформила это как «внеурочную деятельность» (как она это делает — загадка).       Но. Сегодня она задержалась после уроков, помогала мне передвигать декорации. В зале была полная темнота, только свет софитов… и она вдруг сказала: «Таня, мы не должны…». А я (дура!) засмеялась: «Что? Двигать шкафы?». Она покраснела и ушла.       Теперь мне хочется исчезнуть.       P.S. Не должны что, Мария Генриховна?»       

***

      Школьный коридор.       Татьяна Викторовна стала часто забегать в школу во время перемен, чтобы «обсудить расписание репетиций и настрой учеников». Слишком часто.       «Ну а что, они мне зря что ли платить начали за занятия? Теперь мы создадим что-то великое!» — говорила Таня, когда Мария Генриховна косилась на нее около учительской.       Директор вывешивает в актовом зале приказ: «Кружок сохраняется на общественных началах».       Таня срывает бумагу, пишет поверх красным маркером:       «СПАСИБО ЗА ВОЗМОЖНОСТЬ»       И прикалывает обратно кнопкой.              Таня проходит мимо Марии, «случайно» задевая ее плечом. В пальцах она держит стакан с тремя кубиками льда. Три. Как три их тайных встречи в подвале по вечерам.       Мария не смотрит, но берет стакан, выпивает воду до дна. Оставляет на подоконнике ровно два кубика:       «Я жду тебя там снова».       

***

      Учительская.       Араик заезжает в школу по пути в офис, приносит жене кофе. Черный. Без молока. Без сахара. Как она любит.       — Спасибо. — говорит рыжая и кладет рядом ложку — не справа, а слева:       «Я не могу уйти. Но я не принадлежу тебе.»       Он смотрит на ложку. Молчит. Не понимает.       

***

      Театральный кружок.       Дети шумят и резвятся на сцене актового зала.       — Татьяна Викторовна! — тянет руку Аня, — А почему у вас на шее две пуговицы на ниточке?       Таня трогает их — черную, от пиджака Марии, и фиолетовую, от своего дурацкого свитера с единорогом.       — А это, — цедит сквозь зубы, — чтобы не терять важное.       Мария в дверях кашляет в кулак. Три раза:       «Сегодня. Три часа. Наш подвал.»       

***

      Подвал.       Они не говорят о любви.       Говорят о деталях.       — Вот тут поставим лампу.       — А в этот угол старый диван передвинем.       — На стене — карту наших побегов.              Таня рисует пальцем в пыли — маршруты из школы сюда, временные отрезки, когда их не хватятся.       Мария дорисовывает — крестик у водосточной трубы:       «Здесь Араик ждал меня вчера. Осторожно.»              Их правила:       — Никогда не целоваться при свете (хотя Мария пока и без него не дается).       — Никогда не говорить «Мы».       — Всегда оставлять знак, если одна ушла раньше.       Сегодня на школьном подоконнике — один кубик льда. «Приходи. Мне плохо.»       

***

      Подвал, очередной поздний вечер, дети давно разошлись.       Это помещение пропитано запахом старых декораций и дешевого кофе из ближайшей забегаловки. А сегодня прибавился еще и душок мокрых перчаток, которые Таня пыталась высушить на маленьком обогревателе. Безуспешно.       Мария Генриховна сидела за столом, склонившись над отчетом, но уже четвертый раз перечитывала одну и ту же строчку.       — Мария Генриховна, — Таня поставила перед ней кружку с чем-то темным и дымящимся. — Это экспериментальный рецепт. Называется «Не уснешь три дня».       Завуч подняла бровь:       — Ты варишь кофе в термосе с корицей и… чем еще?       — Перцем! — младшая села напротив, подперев подбородок ладонями. — Для бодрости духа. Или чтобы было оправдание, если я опять что-то спалю.       Мария потянулась к кружке, но Таня вдруг перехватила ее руку:       — Стойте, я же не предупредила! Там еще коньяк. Армянский.       -…Сколько?       — Немного. Чуть-чуть. Столовая ложка. — пауза, — Или две.       Мария закрыла глаза, будто молилась о терпении, но пальцы ее так и остались лежать под Таниной ладонью.       — Ты невыносима. — старшая делает раздраженный вид, но глаза улыбаются.       — Это комплимент?       — Это диагноз.       Она все же отпила. И закашлялась.       Таня засмеялась, но тут же вскочила со стула:       — Вот, у нас вода есть! Пейте, я же не хотела вас убить!       Мария Генриховна запила, вытерла губы тыльной стороной ладони и вдруг… рассмеялась. Тихо, сдержанно, но это был смех.       — Бо-оже мой, — протянула шепотом Таня. — Вы смеетесь.       — Это не смех. Это нервная реакция на интоксикацию.       — Да бросьте, вам нравится!       Мария отставила кружку и откинулась на спинку стула, вдруг вид ее сделался уставшим, мягким:       — Мне нравится, что ты не боишься.       Таня замерла.       — Чего не боюсь?       — Ничего. Всё испортить. Всё сказать. Быть такой… — жест в воздухе, будто ловит слово, — живой.       Тишина. Где-то за стеной капала вода.       — А вы все еще боитесь? — Таня не отвела взгляда.       Мария потянулась к своей сумке, к кольцу на пальце, к привычной маске. Но не надела ее.       — Каждый день.       Татьяна Викторовна смотрит пристально. Но разговор зашел в тупик.       

***

      Все еще подвал, очень глубокий вечер, несколько пропущенных от Араика.       Лампочка снова потухла, видимо, на этот раз свет реально отключили за долги.       Таня сидела на краю стола, болтая ногами. В руках — тот самый блокнот с «Режиссерскими заметками». Она листала его, будто пересматривала историю, которая только что началась заново.       — Знаете, а ведь это смешно, — сказала она в темноту. — Мы назвали кружок «Светлячки». А сами…       Голос Марии ответил не сразу. Где-то в черноте раздался мягкий шаг, шорох одежды.       — Сами что?       — Сами как эти самые светлячки. Только в темноте и видно.       Тишина. Потом — шаг ближе. Еще один.       Мария стояла уже в сантиметрах от нее. Татьяна чувствовала ее дыхание — ровное, но чуть сбивчивое, как будто она шла сюда через все страхи.       — Ты права, — прошептала рыжая. — В темноте… всё проще.       Таня засмеялась, но голос дрогнул:       — Потому что не видно, как вы краснеете?       — Потому что не видно, как я боюсь.       И тогда Таня отпускает блокнот. Он упал на пол с глухим стуком, но ни одна из них не наклонилась, чтобы поднять.       Потому что Таня соскочила со стола и нашла ее лицо в темноте.       Пальцы Марии скользнули по щекам, в волосы, к губам — медленно, будто проверяя, можно ли доверять тому, что не видишь.       — Ты уверена? — Таня прижалась лбом к ее плечу. — Ведь завтра…       — Завтра будет свет. И отчеты. И звонки. И… всё остальное. — Мария обняла ее, крепко, как будто боялась, что Таня растворится. — Но сейчас же темно.       И они целовались — не так, как они это делали изредка, случайно, а осознанно. Без оглядки. Без «этого не было».       А когда через полчаса свет внезапно включился, они не разошлись.       Таня лишь прищурилась и потянулась выключить его снова. Потому что некоторые вещи — только в полной темноте.