В полной темноте

«Ломать и строить»

      Пришла пора вычеркнуть что-то из жизни. Что-то большое, давящее и вязкое, то, что шло бок о бок двадцать с лишним лет.       Мария Генриховна знала, что делегировать такое ни на кого не на кого, и раз уж она учится побеждать в себе рыжую трусиху, значит должна совершить последний рывок. Развод и девичья фамилия, как говорится.       «Нужно действительно вернуть себе девичью фамилию. По крайней мере, Варденга звучит солиднее, чем Абгарян. Хоть дети Абгаркой перестанут называть.» — крутятся отвлеченные мысли, пока женщина стоит перед дверью, решаясь нажать на звонок. Как же она надеется, что звонит в последний раз и больше никогда в жизни ей не придется столкнуться с этим человеком, с тем кругом общения, который, как оказалось, столько лет лишь закапывал ее в землю.       Звонок в дверь.       Она открывается с тихим скрипом, перед Марией появляется лицо Араика. Раздобревшее, ощетинившееся, постаревшее. Неприятно его видеть. Он переминается с ноги на ногу, будто это он пришел в уже чужой дом, а не Мария.       В руках женщины — ее копия ключей. У Араика — папка с документами о разводе и разделе имущества, из которого Марии достались только ее вещи, купленные на общий бюджет. Он ждал. Она пришла.       — Забыла книги, — пробормотала женщина.       Араик отступил в сторону, пропуская ее внутрь.       — Они в коробке у балкона.       Она прошла по знакомым половицам, в последний раз оглядываясь вокруг. Но ничего здесь больше не выглядит родным, более того, в квартире появились женские вещи, чужие. Никакая другая мысль, кроме «Отлично», не смогла просочиться к ней в голову.       Она вытащила книги, сунула в сумку. Вернулась в прихожую.       — Ключи. — швырнула их на тумбу, не попав.       — Я больше не побеспокою. — сухо говорит он ей в след.       — Я знаю. — кидает через плечо.       Дверь захлопнулась.              Мария вышла на улицу, лицо обдало теплым весенним ветром. Тишина.       Она набрала номер Тани.       — Всё кончено.       — Совсем?       — Да.       — Ты… как?       Мария посмотрела на отражение в луже, на свои руки — пустые, но легкие.       — Лучше еще никогда не бывало.       Он вычеркнут. Но их история — только начинается.              Танина двушка.       Стены оголены до бетона, пол застелен пленкой, в углу грустно стоит единственный уцелевший стул.       Таня вздымает валик с краской, размахивает им, как саблей:       — Ну, завуч, с чего начнем? С уничтожения этих ужасных обоев или с наказания кривого паркета?       Мария стоит у окна, сжимает в руках кисть, которую купила сама, первую в жизни — тонкую, для аккуратных линий.       — С самого начала, — говорит она и подходит вплотную, вынимает валик из Таниных пальцев.       

***

      Мария прижимает ладонь к оголенной стене над Таниным плечом, капает белой краской на ее джинсы.       — ЭЭЙ!       — Не двигайся ты!              Таня пытается вытереть пятно, но задевает запястье старшей, оставляет отпечаток — синий, прямо как ее, Танин, свитер.              Мария перехватывает ее руку, прижимает к стене дольше, чем нужно, смотрит в веселые голубые глаза, а Татьяна в ответ:       — Теперь мы обе абстрактные свиньи…       

***

      Таня отдирает угол обоев, тянет на себя — полоса отходит со скрипом, обнажая старую штукатурку.       — Глянь, — тычет она пальцем, — кто-то рисовал тут сердечки.       Мария наклоняется, чувствует, как Танины волосы цепляются за ее губы, отстраняется — слишком поздно.       — Дети, — бормочет она, трогая стену в сантиметре от Таниной руки.       — Ага, — Таня поворачивается, губы — в миллиметре от ее шеи, — страшные романтики.       

***

      Мария Генриховна рисует ровную линию у потолка, встает на цыпочки, и резко теряет равновесие…       — Осторожно!       Таня хватает ее за талию, прижимает к себе спиной, и смеется в ее волосы.       — Куда ты лезешь, коротышка?       Мария отворачивается, но не вырывается — руки держатся за Танины предплечья, пальцы впиваются в кожу.       — Дай закончить.       — А если не дам?       

***

      Они сидят на пленке, пьют теплое пиво. Точнее, Таня пьет, а Мария плюнулась, сказав, что гадость эту как не любила, так и не полюбит. Они разглядывают проделанную работу — стена кривая, линии и мазки дрожат, пятна повсюду.       Татьяна тычет в особенно неаккуратное место:       — Это твоё.       Женщина прислоняется к ней плечом, берет ее за руку, водит пальцем по своему пятну:       — Нет. Это наше.       Они не умеют делать ремонт. Но идеально разрушают стены между собой.              Полночь.       Последняя банка краски опрокинута, кисти высохли, а они сидят посреди комнаты, прижавшись спинами к единственной неокрашенной стене.       Таня показывает пальцем:       — Смотри, там… в углу…       Они выключили свет, чтобы проверить, «как будет смотреться», так что в полной темноте — светится не удаленный кусочек старых обоев.       И сердечко.       Детское, кривое, нарисованное когда-то фломастером.       Мария тянется, стирает его пальцем — но оно остается, фосфоресцируя в темноте.       — Не уходит.       Таня смеется — шепотом, как когда-то в подвале:       — Значит, кто-то тоже не умел скрывать.       

***

      Мария Генриховна наклоняется — хочет стереть упрямое сердечко губами, потому что руки в краске, но целует вместо этого Танино плечо.              Таня замирает, ее дыхание сбивается — рука находит щеку женщины в темноте, пальцы, липкие от краски, впиваются в волосы.              Она, краска, между ними — холодная, клейкая, пахнущая химией и чем-то новым.       

***

      — Ты знаешь, — шепчет Таня, целуя запястье старшей, там, где синее пятно, — Мы замарали весь пол…       — И друг друга.       — А стены все равно кривые.       Мария смеется, прижимается лбом к ее ключице:       — Зато наши.       

***

      Полная темнота. Они не зажигают свет и не ищут тряпку, чтобы стереть контрастные следы краски.       Просто лежат на липком полу, переплетаются ногами, слушают, как где-то за окном едет ночной трамвай.       — Когда-нибудь… — начинает Таня.       — Не надо, — перебивает Мария. — Не «когда-нибудь». Сейчас.       В эту ночь они наконец-то обсудили больших птиц на тоненьких веточках.              Утро.       Солнечный свет высвечивает:       — две перепачканные фигуры на полу.       — стены — неровные, но ослепительно-белые.       — сердечко в углу — исчезнувшее (или закрашенное?).       Таня тычет в него мокрой тряпкой:       — Вот ведь нахальное! Опять проступило!       Мария берет другую тряпку, прижимается к ней плечом:       — Да ну его, оставь.              Они оставили сердечко. И теперь оно принадлежит им.              Один процент тепла,       Мы не сгораем дотла,       Мы остаемся здесь       Фигурами из стекла.       И снова,       И снова рассвет…