Жертва Короля

Стремительно вечерело. Звенящие на морозе сизые сумерки уступали место раннему зимнему мраку, укрывающему плотной, полной тайн и ужасов тенью уже давно ничем не освещаемые улицы Парижа. Только у дворца в самых ключевых точках были развешаны фонари и стража не выпускала факелов из рук. В обычных же домах по ту сторону Сены либо было пусто, либо многие ставшие бездомными в следствии пожара люди разводили небезопасные костры в разоренных и разрушенных домах. Зажигать огонь в открытую никто не решался… видимо тот ужас, что пережили люди в рождественскую ночь еще долго будет гулять зловещим эхом по покрытому стеклянной обсидиановой коркой и серой снежной вуалью городу. Филипп вышел на улицу, яростно кутаясь в меховой плащ. Ледяной ветер мгновенно пролез во все щели, выморозив его худощавое тело до костей. Стараясь утихомирить застучавшие друг о друга зубы, юноша вспомнил о цели их сегодняшней вылазки. И зачем только в ритуале разрыва уз нужна человеческая кость?.. И какая именно нужна? Подойдет любая? И в каком она должна быть состоянии?.. В записке-инструкции об этом не было сказано ничего. Вероятно, посвященные в тайну ритуала бессмертные и так знали такие тонкости, не нуждаясь в дополнительных подробностях или намереваясь скрыть их от тех, кто заполучит эту информацию по злому умыслу или же по неосторожности… может Антонио что-нибудь об этом известно?.. Он заприметил высокую фигуру инквизитора у самых ворот, у арки перед выходом на мост. Слившийся с черной поверхностью воды, его черный силуэт было сложно разглядеть невооруженным глазом, про себя Филипп обрадовался, что остатки крови его Хозяйки еще не рассеялись до конца, давая ему небольшую фору и возможность не оказаться совсем уж беспомощным перед лицом неизбежной опасности. Мужчина не взял с собой фонаря, либо же намеренно не разжег его, но безошибочно определив шаги за своей спиной Антонио обернулся еще когда король только приближался к арке, ведущей к выходу с дворцовой площади. - Опаздываешь… - сухо отметил он, отрывистым движением плеч сбрасывая со своего плаща рыхлый снег, больше похожий на пепел по цвету и текстуре, - У нас осталось мало времени… - Я не такой хороший боец, как ты… - поежился юноша. Избегая смотреть ему в лицо, он оглянулся по сторонам, будто предчувствуя потенциальную угрозу, таящуюся во тьме, - Мне нужно было подготовиться… не уверен, что ты ринешься защищать меня, рискуя своей шкурой, даже по приказу госпожи Бойе. - К сожалению… ты так же ценен для достижения поставленных целей, как и каждый из нас… - в голосе инквизитора послышался металл, когда он двинулся вперед, увлекая Филиппа прочь от дворца вдоль набережной, - Потому мне придется тебя защищать. В целом, я мог бы пойти и один, но… - Но?.. - с надеждой в голосе проговорил Филипп, бросив влажный взгляд в спину Летто. - Мне совесть не позволит лишить тебя такого веселья… - сделав двуcмысленный акцент на втором слове ответил тот, даже не обернувшись в его сторону, - К тому же… это твоя цель, твоя миссия… твоя жертва. Будь мужчиной, доведи дело до конца. Я лишь… сопровождаю тебя, как ты справедливо подметил, согласно приказу госпожи Бойе. - Ты знаешь, куда они отправились?.. - поинтересовался Филипп, - Кстати, а почему мы идем пешком?.. - Так незаметнее, - даже со спины, по одному голосу можно было определить, что инквизитор в этот момент закатил глаза, - Ты сам сейчас увидишь, что творится в городе… лучше никому не знать, что мы вообще были здесь. Лошади, а тем более карета, будут нам только мешать… если еще осталось, где этой карете проехать. Ответа на изначальный вопрос он намеренно избежал, планируя отвлечь Филиппа фантазиями о таинственных и многочисленных опасностях, залегших в засаде по теням. - А далеко нам идти?.. - отвыкший от пробирающего до костей ветра за стенами дворца, мнительный сверх меры из-за возросшей тревожности, юноша с трудом совершал каждый новый шаг. А мысли о том, что в конце этого пути его ждет не тепло согретой милым сердцем постели и не славный пир, а отрубленная рука, отнюдь не добавляли королю оптимизма. Лишь бьющееся на фоне в его подсознании ритмом пульса слово «свобода»… напоминало ему о том, что эта игра стоит всех имеющихся у него свеч. - Нет. Скоро сам все увидишь… Филипп затих, какое-то время молча следуя за мужчиной, как вдруг его слух зацепился за звук, на который до сей поры он не обращал внимания, будучи поглощенным своими мыслями. - Почему ты так тяжело дышишь? - юноша нахмурился, окинув Антонио с головы до ног, - У тебя же внутренности заледенеют, если будешь дышать через рот… - Ты о чем вообще?.. - он лишь повел головой в его сторону, даже не замедлив шага. В этот момент по обе стороны от мужчины с тихим хлопком распростерлись широкие перепончатые крылья, заставив Филиппа со всхлипывающим стоном отшатнуться, чуть не оступившись на обледеневшей брусчатке набережной. Где-то завыли одичавшие псы, наполнив стеклянный воздух вокруг отзвуками гуляющего по опустевшим улицам эха, придавая инквизитору пугающе-инфернальный вид. - Ты что… взял с собой эту тварь?!.. - проведя ладонью по лицу, юноша застыл на месте, пока явившийся будто из ниоткуда Мефистофель обнюхивал его с головы до ног. Короля он до сей поры видел лишь однажды, и то издалека… А будучи тому ростом почти по плечо, пес с большим интересом изучал новое для себя лицо, активно тычась в него мокрым, холодным носом. Он будто отслоился от теней, отбрасываемых широкими полами плаща у ног мужчины, оставаясь невидимым до той поры, пока любопытство в нем не пересилило осторожность. - Ну надо же его иногда выгуливать… - пожал плечами Летто, - Пошевеливайся, по пути познакомитесь... - Почему… почему ты вообще им помогаешь? - едва сдерживая сковывающий его ужас, Филипп одной рукой силился отстранить от себя лезущего в лицо пса, стараясь не смотреть слишком долго на дрожащие за его длинной шеей крылья, - Псину эту сберег… ее же при мне подняли на копья во дворе, а потом и герцог де Лонгвиль чуть не отстрелил ему лапу на вчерашнем собрании военного совета. - С чего ради мне раскрывать тебе свои мотивы?.. - Теперь твоя очередь! - съязвил юноша, покривив губы ему в спину, - Я раскрыл тебе все, как на духу, мне больше нечего скрывать. Теперь я хочу знать, почему ты здесь. Ведь именно благодаря тебе в моем доме теперь гостиница для представителей всех священных рыцарских орденов, что только существуют на этом свете. И пусть их присутствие и вселяет в меня какую-никакую уверенность в завтрашнем дне, в Лувре уже давно не было так оживленно. Благодаря тебе у меня под боком теперь живет виновник моего морального падения, к тому же привезший с собой кость в горле моей Госпожи в лице своей новоиспеченной невесты. Так что давай… колись! Зачем ты заключил договор с госпожой Бойе? Зачем добровольно подписался в этот смертоубийственный поход, зная, что Исаак никогда не простит тебе того, как ты обращался с его избранницей? Ты ведь двадцать лет держал ее взаперти не для того, чтоб сейчас вдруг встать на ее сторону! - Я не просил тебя изливать мне душу… Хватит с тебя и того, с чем я изначально пришел на порог «твоего дома». - Ну уж нет… раз нам идти еще неизвестно сколько, ты поделишься со мной парочкой секретов, что таятся в глубине твоей растерзанной черной кровью души. К тому же, разговор с тобой хоть отвлечет меня и, возможно, я не свалюсь в реку, куда меня так старательно пытается столкнуть этот демон! Мефистофель обиженно фыркнул в лицо короля, как бы между прочим хлопнув крыльями так, чтобы заставить юношу вновь потерять ориентацию в пространстве, поскользнувшись на камнях. Антонио на его слова лишь тяжело вздохнул, раздраженно поправив на голове отороченный черной лисицей капюшон. - Я не хотел об этом говорить… - неожиданно тихо проговорил он, так, что Филиппу пришлось замереть, бросив возню с псом, чтобы прислушаться к его голосу, - Но я давно… давно и безнадежно влюблен в госпожу Бойе. За долгие годы я почти привык к ее обществу, она, будто драгоценная супруга верно ждала меня в казематах каждый раз, когда я возвращался в Бельмонт. Я был тогда еще так юн, что вопреки данному мне свыше приказу впечатлился ею, настолько, что не пожелал вернуть даже лучшему другу. Желая стать к ней ближе, я решился на эту безумную авантюру, попытавшись буквально проникнуть ей под кожу, пустить ее по своим венам. Экстракт, что удавалось добыть из ее крови, будто дал мне второй шанс и новую жизнь… в которой я нашел истинное призвание и смысл всему, что занимало меня прежде. Разлука с нею будто вырвала у меня сердце, лишив меня части себя самого. Ты прав… я действительно не могу без нее жить. И пойду за ней хоть на край света. Он увлекся своей речью настолько, что совершенно не заметил, как еще на первых словах Филипп будто в землю вкопанный застыл на месте хватая ртом воздух, забыв как дышать. Будто в горле у него застряла персиковая косточка, раздирающая ему трахею. Волосы на его голове встали дыбом, сделав его похожим на белого голубя, растрепанного после драки с дворовым котом. И пришел он в чувства лишь когда заставил себя влепить самому себе же пощечину, тут же наполнив легкие столь необходимым ему кислородом под восторженный лай Мефистофеля. Лишь тогда Антонио остановился, обернувшись на звук. Склонив голову на бок с любопытством оглядывая Филиппа, красного, как вареный лобстер, глаза которого, казалось, вот-вот вывалятся из орбит. Под носом у него вновь начала набухать кровавая капля. - Ч-ч-чего?! - просипел король, подняв на инквизитора ошалевший взгляд, все еще пытаясь утереть с лица почти мгновенно обращающийся наледью липкий пот. - Ты что сейчас… ты это серьезно?! А Исаак… он вообще в курсе?!.. Но мужчина продолжил молча стоять на месте, обводя взъерошенного юношу пытким, темным… холодным как и окутывающий их ветер взглядом. Лишь в самом конце позволив себе едва заметную усмешку, выразившуюся в кратковременном подергивании уголка его губ. - Ну ты и идиот… - плотоядно проворковал он, закатив глаза вновь направившись во тьму парижских улиц, заставив короля торопливо засеменить за собой в тот момент, когда тот понял, что рискует остаться на улице совсем один. За исключением кровожадного демонического крылатого пса, которому Филипп, судя по всему… пришелся по вкусу. - Тогда почему… ты не сделаешь, как я? - поморщился юноша, на ходу утирая кровь, к этому времени начавшую затекать ему в рот, тыльной стороной облаченной в варежку ладони, - Не разорвешь узы, не освободишься?.. Если ничего, кроме созависимости в целях выживания вас не связывает?.. Зачем так страдать? - Я похож на того, кто страдает?.. Тон, которым было это сказано, заставил нечто внутри короля тревожно заворочаться, сворачиваясь в поисках укрытия. Хотя внешне инквизитор никак не показывал своих чувств, продолжая оставаться холодным и беспристрастным ко всему. А были ли они у него вообще… эти чувства?.. Судя по комментариям Беатрис касательно его ауры, смутно сохранившихся в памяти Филиппа… удивительно, но да. Они были… но какие? Проведший в своей алхимической темнице несколько последних лет жизни, юноша мог сказать со стопроцентной уверенностью — он мог назвать сотни ядов, зелий и эликсиров, что были точно таких же цветов, ровно как и человеческих эмоций. Он не видел ауры людей так, как это видела Беатрис, получившая подобный навык благодаря тому, что когда-то выпила сердце вампира, умеющего это, но он мог распознавать человеческие души по-своему. Как будто наощупь… словно пряха, пропускающая меж пальцев сплетаемую ею нить из радужной паутины человеческой души. Большинство людей были перед ним словно искусный красочный гобелен, как изукрашенная богатой росписью открытая книга, не осознавая до конца, что их могут прощупать, прочитать, а потом, пресытившись, разорвать и уничтожить. Открытые, беспомощные, почти голые, как улитка, лишенная раковины. На инквизиторе же был глухой доспех, не позволяющий к нему подступиться. Доспех не веры, как у Айзека, но воли, заставляющий Филиппа блуждать в догадках относительно истинности его слов. Не дающий протиснуться глубже, чтобы коснуться нитей гобелена его души. Но одно он знал наверняка еще с тех самых пор, как Антонио Летто впервые появился на пороге Лувра… Тот ему лгал. И лгал он именно тогда, когда разговор заходил о будущей жене его лучшего друга. В его доспехах все-таки была брешь. Если расковырять которую… великий и грозный, неприступный и жестокий дознаватель стал бы ни чем другим, как еще одной книгой… Потому… ведомый своим дурным нравом и пагубным, извращенным фейским любопытством, Филипп, вцепившись мертвой хваткой в края этой бреши, пытался выяснить… что же тот скрывал? Они не виделись много лет… каждый из них уже не был прежним, изменившись даже внешне, и молодой некоронованный король отчаянно желал знать — в чьей же компании ему суждено провести последние месяцы своей жизни. - Ну… я не буду отрицать, что в подобном союзе много плюсов, - шмыгнул носом Филипп, следя за трусящим поодаль Мефистофелем, старательно обнюхивающим каждый угол на их пути, - Порой люди сами стремятся к этому, но в большинстве своем это… обыкновенный «скот», которому зачастую нечего терять, кроме своей жизни. Я когда-то тоже себя таким считал… лишь потеряв всё, что было, я осознал, что мне вообще было, что терять. Да… ты больше не находишься на пороге смерти, ты быстр, силен и невероятно убедителен, что только подчеркивает твои естественные черты. Если вдруг с тобой что-то случится, твоя Хозяйка устроит кровавую бойню, ибо ты, ровно как и я, теперь звенья одной цепи. Как мы недавно поняли, моя… вряд ли бы пошла для меня на подобное. Ты получаешь ее силу… она — твою верность, храня твою жизнь в своих ладонях. Но… что потерял ты, обретя все это? Поверь мне… уж я-то знаю, что цена за подобное никогда не бывает «слишком высокой». Однако Летто никак не отреагировал на слова короля. Он будто вообще не слушал его, погруженный в свои мысли следя за дорогой и проверяя, нет ли на их пути опасностей или ловушек. Люди часто в последнее время ставили силки и капканы прямо в городской черте, в местах скопления одичавших собак и кошек, порой не гнушаясь и крысами… Лишь плащ, подбитый черной лисицей, тихо шуршал о наледь и стекло, шепча о чем-то, что Филиппу было не разобрать за шумным биением собственного сердца. Но это вовсе не значило, что Антонио нечего было сказать. Все началось со лжи. Первой лжи и первого предательства. Затем ночей агонии, бреда и боли на грани беспамятства, почти лишивших его рассудка. Долгие годы в тисках ярости от неспособности утолить необъяснимой силы и природы жажду. Риск оказаться на плахе за государственную измену. Расколовшиеся вдребезги дружба и поддержка близких, исчезающих из его жизни один за другим, стоило лишь обернуться в сторону принятия неизбежного. Семья… о которой он когда-то посмел мечтать. Его силы, что когда-то ничем не уступали тому сияющему щиту истинной Веры, которой обладал прошедший череду нечеловеческих испытаний Исаак. Он же таким родился, ярким, стойким… воином света, как его называли когда-то коллеги. Теперь же даже самые сильные литании, произнесенные им, никогда не достигнут глубин черных сердец, не заденут ничего в прогнивших душах. Должен ли он трепаться об этом хоть с кем-либо, будь это хоть священник по ту сторону исповедальной перегородки? В конце-концов — совесть, которая первой положила свою голову под меч. Все это осталось за спиной, за которой, вспоминая последние слова Клариссы, распахнулись пепельные крылья. Но именно благодаря тому, что он сделал, ее дьявольский шепот и галлюцинации больше не преследовали его по пятам. Возможно, мальчишка был прав. Цена никогда не может быть «слишком высокой». Черная кровь, даруя свою силу, забирает у человека все, до чего может дотянуться. И без нравоучительных лекций он уяснил это достаточно конкретно. Но жалели ли первые люди, с болью и отчаянием делая шаги по тверди земной о том, что они обрели знания, все же заплатив столь высокую цену в виде изгнания из отчего дома, куда и ему теперь путь был заказан? Знания истины… об окружавшей их прежде лжи. Потерял ли он что-то? О да… почти все, чем так богата человеческая жизнь. Но однажды его безупречная интуиция и нечто, что не назвать ничем другим, как судьбой, толкнули его за грань, заставив пойти на сделку ничем не лучше той, что заключила больше двадцати лет назад праправнучка Беатрис. И если это рабство означает свободу… Что ж, если быть до конца честным с самим собой, он оказался не в самых худших руках, чтобы жаловаться. Впрочем… он и не собирался. Он никогда не жаловался и не роптал на то, что преподносил ему Господь. И начинать не планировал. - Покой… - лишь бросил Антонио в ледяную тьму, сворачивая за очередной угол. - Что? - нахмурился Филипп, не разобравший его слов, произнесенных столь внезапно после долгого молчания, - В каком смысле?.. - В прямом… я больше почти не могу спать. - Неспокойный сон — признак неспокойной совести… - повел плечами король, не спуская цепкого взгляда со складок широкого капюшона, - Ты точно больше ничего не хочешь сказать? - Совесть — это роскошь, которую мало кто из нас может себе позволить. Уясни это и прекрати докучать мне этой ерундой. - скрипнув зубами ответил инквизитор, протянув руку подставляя ладонь под широкий и мокрый язык пробежавшего рядом пса, - А теперь заткнись, не отставай и будь внимателен… мы почти пришли. И снова ложь. Но ложь ли... или очередная недомолвка?.. Уж что, а это он мог позволить себе в неограниченных количествах. *** Спустя еще десять минут путники вышли на небольшую, освещенную лишь несколькими примотанными к жердям факелами, площадь. По пути всего несколько раз они столкнулись с незначительными препятствиями в виде нескольких стай бешеных собак и скопления крыс, доедающих чей-то труп, и от которых Мефистофель избавился за один укус, не заставив мужчин даже замедлиться. Ловкий, быстрый, почти неуловимый глазом, крылатый демон будто развлекался с предлагаемой ему добычей, играя с бешеными и одичалыми тварями, как котенок с мышами. Город будто вымер, пустыми глазницами домов следя за немногими живыми душами, которые довольно редко покидали стены единственного оплота жизни в центре Парижа — Луврского дворца. Все, кто мог, кто выжил и спасся, бежали из центра города, подальше от пожара, подальше от змеиного гнезда, сочащегося ядом. - А получше места ты выбрать не мог?.. - поморщился Филипп, оглядывая площадь, заполненную грудами незахороненных тел и брошенными телегами, полными обгорелых, припорошенных серым снегом заледеневших трупов. - А чем оно хуже остальных? Кладбище Невинных… как его окрестили в народе, очень символично… не находишь? - схватив с одной из опор факел, Антонио направился к галерее у небольшой церкви неподалеку, ведущей в катакомбы. - В этом-то и дело… - пожал плечами юноша, стремительно сократив расстояние, чтобы не отставать от единственного человека в их небольшой компании, у кого были целы обе руки, одна из которых, ко всему прочему, была занята зажженным огнем, - Во многом из-за меня все эти люди оказались здесь… и в отличие от тех, кого я недавно повесил на Монфоконе, это были… обычные горожане. Виноватые лишь в том, что жили здесь. И ничего не знали о том, частью чего послужили их смерти. Это как-то… жутковато. - И только? Помни, нам нужна всего одна из их костей… Это захоронение ближайшее к нам, бродить по городу, ожидая, когда из своих убежищ повылазит всякая нечисть — недопустимо. Берем то, за чем пришли — и уходим. На душещипательные разговоры о твоих чувствах у нас, увы, уже нет времени. С этими словами инквизитор подошел к покрытой плотным слоем наледи железной двери, ведущей в катакомбы. Расплавив лед по ее краям и оставив факел в настенном держателе неподалеку, мужчина несколько раз со всей силы дернул дверь на себя. Та заскрежетала, дрожа в петлях от нагрузки на металл, но ее заклинило достаточно надежно, чтобы даже с возросшим запасом физических сил у Антонио не получилось открыть ее с первого раза. - Есть идеи?.. - поморщился Филипп, стараясь смотреть куда угодно, кроме как по сторонам. Он буквально затылком чувствовал сотни невидимых глаз, сверлящих ему череп подобно ручному сверлу. - Открывай… - с рычанием в тяжелом выдохе ответил инквизитор, отряхивая руки о плащ и махнул одной из них в сторону двери. - Что? В смысле?.. - опешил король, отступив на шаг, - Ты же только что не смог ее открыть обеими руками даже с учетом того, что крови в тебе будет побольше моего! Нет, нет и нет! Я даже пытаться не буду! - Портал… - повел бровью мужчина, отогревая ладони под плащом зарывшись пальцами в мех, - Разрыв, что ты там умеешь открывать, о чем ты говорил вчера ночью в покоях Исаака. Сейчас самое время продемонстрировать свои таланты. - Это не совсем то, что я имел в виду… - затрясся Филипп, замотав головой, - То, о чем я говорил — ритуалы призыва. Легкие или посложней, одним словом я не пробовал… в пределах одного мира, мне это было ни к чему. - А ты попробуй. Я же слышу, как трепещет твое жалкое, замерзшее сердечко… ты не выдержишь долго на таком холоде в компании трупов тех, кто «погиб по твоей вине». Ты бы сейчас отдал что угодно за мягкие перины и горячее вино. И если ты не справишься... - Ладно! Ладно!.. - вскинув здоровую руку воскликнул король, обратив опасливый взгляд на железную дверь с приколоченным к ней массивным распятием, - Но я ничего не обещаю! Если мы окажемся где-нибудь в преисподней, не смей валить вину на меня… - В твоих же интересах, чтобы так не получилось… - ухмыльнулся себе под нос Летто, отступив в сторону, предоставляя юноше место для маневра. В глубине души ему было очень интересно понаблюдать за тем, что планировал предпринять Филипп для воплощения поставленной задачи. Он уже имел удовольствие видеть давнего друга детства за «работой», но тогда он мало чем рисковал, «пожертвовав» для необходимого ритуала лишь одну пробирку из своих запасов украденной у Беатрис крови, дабы дать возможность Филиппу наладить контакт с ее сознанием и привлечь ее внимание через полстраны. Сейчас же он буквально рисковал собой, полагаясь на его нестабильное в его нынешнем состоянии здоровья колдовство. Но время было на исходе, впрочем… как и его терпение. Чего Филиппу следовало опасаться больше — оставалось лишь гадать. Тем временем юноша замер на месте, какое-то время будто пытаясь испепелить взглядом заклинившую дверь. Пространство поддавалось неохотно, будто «заклинившее» в эфире подобно железу двери в реальном мире. Сначала он попытался просто воздействовать на саму дверь, надеясь взломать замок, исказив его материю, но внутри все было будто искорежено, не двигаясь с места ни на дюйм. Возможно, это сделал сам Антонио, пытаясь силой открыть дверь. Первой мыслью было предложить ему отрезать какую-нибудь из конечностей у трупов неподалеку и поспешить удалиться, чтобы извлечь кость уже во дворце, но... «Ты не выдержишь долго на таком холоде в компании трупов тех, кто «погиб по твоей вине» Воистину, мысль о том, чтобы прикасаться к трупам своих невольных жертв, почему-то вселяла в короля почти инстинктивный ужас. Будучи суеверным, он помнил о том, что опасно брать что-либо с кладбища, но идея того, чтобы взять кость какого-нибудь сто лет назад почившего своей смертью священника вместо ноги или руки поджаренного до хрустящей корочки бездомного, привезенного с площади перед Нотр-Дамом, была юноше симпатична многим больше. Таким образом он заставил себя собраться, отстранившись от пробирающего до костей ужаса пытаясь сосредоточиться на поставленной задаче… «Будь мужчиной, доведи дело до конца.» - Мне нужен мел… или уголь… что угодно, чем можно писать. В ответ на это Антонио подошел ближе, быстрым движением выхватив из-под полы своего плаща нож. Схватив Филиппа за все так же подвязанную на уровне груди руку, сдернул с нее варежку, рассекая кожу на ладони, из раны на которой тут же выступила ярко-красная кровь, оросившая снег у их ног черными пятнами. - Мела нет — пиши этим… - отрезал он, убирая нож под плащ раньше, чем его успел облизать своим длинным языком крутящийся под ногами пес. - Черт бы тебя побрал! - возмущенно воскликнул юноша, больше от испуга, ведь боли он не почувствовал, - Ты что, смерти моей хочешь? - Медленной и мучительной… - закатил глаза Летто, - Но желательно своевременной и эффективной. Потому заткнись и приступай к делу, пока рана не затянулась… Зашипев под нос что-то нечленораздельное, Филипп приблизился к двери, принявшись водить по ней ладонью, оставляя на обледеневшем металле рваный кровавый след. Круг получился относительно ровным, только чтобы выводить более мелкие символы юноше приходилось, зубами стянув вторую варежку, макать в кровь палец здоровой руки, рисуя ею на металле подобно художнику, использующему кисть, держа в другой руке палитру. Витиеватые руны сплетались в изящное кружево, почти перекрывшее изгибы распятия под собой. - Удивительно… крест даже не отреагировал, - поморщился Филипп, - Если верить моим познаниям о сверхъестественном, символы веры опасны для представителей дивного народа. - Эта земля осквернена уже очень давно… - хмуро отозвался инквизитор, - Остров Сите — последнее святое место, что еще хранит свою силу… по крайней мере «пока что» это так. Можешь вон в той церкви хоть колесом ходить… никому уже дела до этого нет. - Что ж… тем лучше для нас, не так ли?.. - мрачно ухмыльнулся юноша, растирая испачканную в крови руку о плащ. Взмахнув ею перед собой, он активировал созданную печать специальным образом сложенными пальцами. Он провел ладонью по своим волосам, выдернув из них несколько волосков. Дуновением меж сведенных трубочкой губ отправив их под дверь перед собой. - Теперь ты… - кивнул он, подходя к Антонио и протягивая к нему руку. - Зачем?.. - Мы же оба пойдем внутрь? Нужно что-нибудь, что хранит данные о твоем теле. Не хочешь волосы, тогда… хоть плюнь туда, не имеет значения. Окинув короля пренебрежительным взглядом, Антонио последовал его совету, предпочтя избежать порчи своей шевелюры. Прикосновения к волосам всегда вызывали у него дичайший дискомфорт, лишая привычного чувства контроля и нерушимости личных границ. Но об этом Филиппу, как и кому-либо еще, опять же… знать было вовсе ни к чему. Завершив приготовления юноша отвернулся, закрыв глаза шепча слова заклинания. Вокруг пальцев его левой руки задрожал воздух, будто вспыхнув мельчайшими радужными искрами осыпаясь с кончиков пальцев на кровавые узоры перед ним. В ушах зазвенело… заставив Антонио поморщиться, попытавшись прочистить ухо, однако стало только хуже. К звону прибавилось головокружение, в следующую секунду обратившееся сжавшимся на вороте его плаща кулаком, утягивающим его куда-то в звенящую, искрящуюся тьму, высасывающую внутренности наружу. Даже когда он открыл глаза ничего не изменилось. Звон в ушах, сосущее чувство под сердцем, от чего он рисковал расстаться с наспех перехваченным после посещения лаборатории ужином. Выбросив одну из рук в сторону, Антонио наконец почувствовал нечто твердое и материальное, вцепившись пальцами в холодную стену, на ощупь как будто состоящую из грубо обработанного камня. Закашлявшись он замотал головой, пытаясь прийти в себя… Рядом с ним в темноте зажегся бледно-голубой огонек, не больше грецкого ореха, дрожа в воздухе распространяющий вокруг себя ненадежный призрачный свет. - Где мы?.. - поморщившись сглотнул инквизитор, отойдя к стене прислонившись к ней плечом. - Не знаю… - прошептал из темноты Филипп, чей силуэт прояснялся по мере того как огонек набирал силу, сделав его видимым. Тот будто парил над ладонью юноши подобно гигантскому голубому светлячку, - Но явно не в аду… пока что. Прошептав несколько слов на незнакомом Антонио языке, Филипп протянул вперед руку, позволив огоньку соскользнуть с ладони, отправляя его куда-то вперед, вдаль по кажущемуся бесконечным черному зеву коридора. - Он приведет нас куда нам нужно… - сглатывая скопившуюся в носоглотке кровь пояснил он, сделав шаг следом, - Не прирученные блуждающие огни в дикой природе ненадежны, но меня они всегда приводили к цели самым безопасным путем… молись, чтобы и сейчас это сработало. Но Летто промолчал, не без труда разжав пальцы последовав за королем. Молитвы здесь, а тем более его молитвы, были бесполезны, Филипп понимал это не хуже него, скорее всего просто пытаясь подбодрить себя. Заклинание, переместившее их, сработало, оставалось лишь выяснить, попали ли они туда, куда планировали… или тоннель, в котором они оказались, являлся преддверием логова какой-нибудь легионовой твари, обитающей в другом измерении. Пахло пылью, холодом и смертью. Этот специфический запах было не спутать ни с чем. Аромат вечности, просачивающейся в материальный, осязаемый мир. Под ногами то и дело хрустели тоненькие скелеты крыс и трескалась хрупкая наледь. Запах все усиливался по мере того как путники продвигались вдаль по лабиринтам катакомб, следуя за трепещущим впереди блуждающим огоньком. - Ты уже бывал здесь прежде?.. - попытался начать разговор Филипп, нервно оглянувшись через плечо, - Ну… в Париже? После начала войны… - Только по службе… - нехотя ответил Летто, тем не менее отмечая как дрожит, слабея синее пламя маяка впереди по мере того, как сердцебиение Филиппа заходилось от переизбытка чувств. - Что-то серьезное? - Все как обычно. Однако, судя по тому, какой цветник ереси ты тут распустил… все мои старания были псу под хвост. - Ну уж прости… - поморщился юноша, нахохлившись в попытке согреться. - Честно говоря… я стараюсь поменьше думать о том, во что обернулась моя мальчишеская мелочность. Этому городу почти пришел конец… а что сейчас происходит на родине госпожи Бойе, мне и подумать страшно. - Эту рану уже не залечить. - покачал головой инквизитор, прикрыв глаза, - Земля пропитана скверной, замок кишит демонами. Если Париж еще можно спасти… то чтобы остановить распространение угрозы в Баварии, крепость придется очищать огнем и землю засыпать солью. Проводить обряды освящения много сотен раз, прежде чем люди перестанут умирать просто от того, что вдохнули «без разрешения» воздух на территории замка. Ты сам слышал отчеты и рапорты разведчиков… выживает только человек десять из сотни и далеко не все остаются в своем уме. - Я не был там уже очень давно… - скрипнув зубами ответил Филипп, не спуская взгляда с огонька, - Но я прекрасно помню, как меня чуть не разорвал на части демон, явившийся из портала, когда я приехал туда с Исааком в первый раз. Если бы не он и не силы вампирской крови… возможно, я бы не совершил сейчас столько зла. - Она нашла бы кого-нибудь еще… - И то правда… и не факт, что ему хватило бы наглости остановиться. - Не переоценивай свою мужественность… за каждым твоим шагом все еще следят. Не она, так все остальные. В коридоре повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом их плащей по полу и хрустом под каблуками. Было слышно, как Филипп тяжело вздохнул, шмыгнув носом. Он и без того понимал, в каком положении находится и как сильно зависит от шаткого доверия окружающих его обличенных великой властью людей. Да… сейчас он король, пусть и номинально. Сейчас некому его короновать и править ему осталось совсем недолго, любой рыцарь каждого из прибывших в Лувр Орденов сейчас имел больше влияния и силы, чем он. Для всех и каждого он был не более чем досадной помехой и вынужденным неудобством. Всего лишь… … Предатель… Юноша обернулся, но взгляд его встретил только тьму. - Эй… вообще-то это уже обидно. - закатил он глаза, - Я думал, мы уже выяснили, кто мы друг другу, зачем лишний раз ставить меня в неловкое положение… - О чем ты?.. - послышался из темноты голос Антонио, - Я уже сказал тебе все, что считал нужным. - Странно… - поморщился Филипп, возвращаясь к своим мыслям, - Не показалось же мне... Пыльный запах смерти усиливался по мере того, как они преодолевали поворот за поворотом. То и дело в стенах можно было обнаружить углубления, полные горсток рыхлого праха вперемешку с экскрементами крыс. Разглядывая сей нехитрый интерьер, инквизитор все больше убеждался в том, что они попали в нужное им место и сейчас движутся вглубь катакомб, в крипту. В находящийся в ее сердце склеп, где, если верить традиции, должны были сохраниться более надежные захоронения в каменных саркофагах, куда было не добраться вездесущим, одичавшим от голода крысам. Ему все еще были непонятны мотивы короля, в его повадках чувствовалась едва сдерживаемая паника, будто он из последних сил пытался ослабить гарроту, впивающуюся на его шее все сильнее с каждым прожитым днем. И судя по всему, он сталкивался с таким впервые. Сам Антонио много раз смотрел в лицо своей погибели от того, что не мог вовремя пополнить запасы крови в организме, оказываясь в положении наркомана, теряющего рассудок от ломки. Хранить при себе большие запасы крови было опасно и ненадежно, она быстро портилась, а та, которую удавалось обработать должным образом, была уже не так сильна… И каждый раз, приезжая в Бельмонт за «новыми результатами испытаний», спускаясь в казематы и заходя в некогда выделенную лично под его нужды камеру после посещения кабинета коменданта, Антонио изо всех сил пытался отбросить прочь мысли о том, что сказал бы Исаак… знай он, что на самом деле происходит за дверьми, от которых он сам некогда выдал своему другу ключи. … Предатель… Голос Айзека прозвучал в голове настолько отчетливо, что мужчина затаил дыхание, застыв на месте, сбивая шаг. Прислушиваясь к тишине, он прищурился, стиснув пальцы под плащом на шершавой поверхности рукояти своего ножа. Но звук не повторился… Выбирая из двух зол, Антонио Летто чаще другого предпочитал оставаться над любым из них, в его стиле было отстраниться и наблюдать за развитием событий, впрочем, исключительно для того, чтобы вмешаться в подходящий момент, когда то зло, что оказалось самую малость злее, стало бы догрызать свое менее удачливое проявление. При любом отсутствии предпосылок мирного исхода инквизитор считал единственно правильным навязать свою точку зрения, используя самые весомые доводы, мужское обаяние, недалеких исполнителей и набор пыточных инструментов, именно в такой последовательности. В конце концов он был отнюдь не одержимым маньяком, а вполне себе хладнокровным. Хотя это самое качество мало чем могло ему помочь в том стесненном положении, котором он оказался. Не один лишь Исаак являлся внутренним голосом в его подсознании. Тереза де ла Ронда… Летто всегда боялся ее и одновременно восхищался ее деяниями. Можно списать это на впечатления юности, особенности восприятия, но где-то там, глубоко внутри, Антонио знал истину, хоть никогда в этом и не признавался, она была куда тоньше и запутанней этой банальщины. Неразрывные, даже после всех его грехов узы, пусть не совсем дружбы, скорее понимания и неизбежного смирения, в чем-то пугающие отношения с ее сыном, были не случайны. Айзек очень походил на мать. Именно цельностью характера, монолитом собственных желаний и стремлений, верностью дорогим людям. Тут не было места рациональности, ведь кривое зеркало, инквизитор, искаженный отголосками добровольной анафемы, не боготворил никого и ничего, и даже Господь был для него не целью, а средством. Но она… единственная, кто могла заставить проснуться его глубоко погребенную, пыльную от вечного прозябания совесть. «- Ты меня разочаровал. У каждого человека есть одно особенное деяние, что имеет меру, а твое… уже не произойдет. На моем веку.» И вновь это стойкое чувство… ощущения чужого присутствия прямо за спиной. В этот раз уже было сложнее поверить, что это все игры блуждающего по-над стенами сквозняка. Будто рой мурашек пробежал обжигающими искрами вдоль его позвоночника. И снова, когда он обернулся, его встретила лишь тьма. Оглушающая своей тишиной темнота. - Стой… здесь что-то не так… - окликнул он Филиппа, но так и замер на полуслове, осознав, что оказался в коридоре один. Шагов юноши больше не было слышно и призрачный свет огонька не маячил как раньше в нескольких шагах впереди. Ни хруста льда, ни шуршания меха по камню. Тишина… и темнота. Как в могиле. - Дьявол… - прошипел он себе под нос, осознавая, что сделай он шаг в сторону — и может потеряться здесь навсегда. Лабиринты катакомб были знакомы и достоверно изучены одними лишь монахами, любой посторонний, явившийся без сопровождения, мог потерять ориентацию и блуждать по коридорам до тех пор, пока не потеряет сознание от паники и истощения. И пытаться было бессмысленно. Он позвал Филиппа по имени еще несколько раз, но тот не отозвался… - Дьявол… - вновь выругался мужчина, лишь на мгновение прикрыв глаза, как ощутил нечто, чего здесь раньше не было… И в помине быть не могло. Запах… ладана. Ладана и белладонны. Он знал только одно существо на этой планете, что могло пахнуть так же. «Они уже подходили к лестнице, ведущей наверх из темниц и, если прислушаться, можно было бы уловить неожиданно свежий аромат ночного воздуха стоящей на пороге зимы. Он склонился к голове покоящейся на его руках Беатрис, чуть приподняв ее на локте, глубоко втянув носом аромат ее волос. Белладонна… ладан… и кровь. Ясно, что этого было недостаточно, но... теперь у него было время.» Без сомнений… это была ловушка. Кем и как подстроенная — оставалось лишь гадать. Не исключено, что Филипп мог попытаться сорваться с крючка, скрывшись в неизвестном направлении, бросив его в темноте на растерзание иллюзий и голода. Этот мальчишка умел слишком многое, и еще на большее, несомненно, был способен. До этого влиять на него угрозами и шантажом было несложно, однако здесь они оказались отнюдь не в равных условиях. Преимущество здесь было не на стороне инквизитора. Он стиснул зубы, вновь сжав в пальцах рукоять своего ножа. Но другого пути не было. Мысленно обратившись к безучастной к его бедам богоматери, Летто медленно двинулся вперед… ведомый призрачным следом ароматов ядовитых цветов и священной смолы. «Летто, казалось, дремал, веки были плотно сомкнуты, но зрачки под ними носились точно бешеные мухи в пустой банке. Он, конечно же, ждал нечто такое. Знал, что эта минута придет, но ничего не хотел менять, ведь имея такое преимущество, можно свободно улыбаться, облизывая окровавленные губы. Расслабленность была для него жизненно необходима, только так сдерживаемая внутри мерзость могла бессильно кусать походя брошенные кости. Антонио совсем не чувствовал мягкость волос на своих коленях, сбивчивое дыхание из алых губ… Ему хватало ощущения нерешительности сгущающихся вокруг него сил для того, чтобы плевать на любые раздражители.» - Кто здесь?.. - судя по раскинувшемуся в стороны эху, он вышел в какое-то небольшое помещение. Его было не напугать подобными фокусами. Пусть он и не мог разогнать морок молитвой, пусть все, что мог - швырнуть в лицо опасности флакон святой воды, сражаться он планировал до последнего. Правда, чтобы этот трюк подействовал, опасность должна была быть материальной и иметь уязвимую плоть. Увы… этого Антонио до поры также гарантировать не мог. Все, что он чувствовал — запах… усилившийся до предела, а потом растворившийся так же резко, как и появился... Он выхватил из-под плаща нож, намереваясь чиркнуть его обухом по огниву, дабы высечь искры, напугав возможного врага, и краткой вспышкой света прояснить ситуацию хоть немного. Но… Не успел он и дернуться, как на его локти сзади с обеих сторон опустились тонкие… но крепкие пальцы. «– Ну что же? Чего же ты пришел?.. Наверное, ты даже рад этому? Ах, но неужели ты подумал, что я позволю быть рядом с собой такому дерьму, как ты. Позволю прикасаться к себе.» Верхняя губа задрожала от раздражения, холод заструился от сердца к кончикам пальцев. Эта проклятая ночь перед Рождеством. Когда напряжение между ними можно было резать ножом и утирать липкие капли с подбородка… Когда почти обнаженная, в одном лишь распахнутом настежь, летящем по холодному воздуху халате Беатрис, обойдя его со спины, накинула ему на глаза широкий шелковый пояс… Острыми когтями после вспоров залитую вампирской кровью мантию на его груди. - Изыди… нечистая… - прорычал мужчина, при этом осознавая, что его голос дрогнул в самый неподходящий момент. Можно было списать это на холод, но… этот запах, окутавший его, подобно утреннему туману, заставлял невольно всплывать в памяти эпизоды событий последних дней ушедшего года, заставляя терять связь с реальностью. Давая ему понять — угрозы здесь вряд ли имеют прежнюю, должную силу. Ожидаемо в ответ на его слова воздух насмешливо зазвенел вокруг, проникая в уши липкими щупальцами оживающей по-над стенами тьмы. «- Не грязнее твоих помыслов, милый… Не чернее твоего сердца...» Преодолевая сковывающий его холод, он вновь попытался высечь искру, но пальцы свело судорогой, заставив огниво с разочарованным шелестом опасть ему под ноги. Этот голос… будто Кларисса и Беатрис, которых здесь просто не могло быть, говорили одновременно, опустошительным касанием обреченности вплетая свой шепот в его мысли. Рядом с собой он чувствовал чье-то присутствие, бесплотное, но ощутимое, и знал… что из него будут тянуть жилы и тепло, пока не высосут все до последней капли… Яблоко от яблони… недалеко упало. Но оказалось почему-то совсем другого сорта. Собрав волю в кулак, мужчина попытался нагнуться, чтобы вернуть себе, возможно, что единственный шанс отпугнуть это жуткое видение. Огонь рассеет тьму, вернет ясность, четкость и обыденность вещам, которым буйная фантазия дорисовывает несуществующие черты. Но едва он двинулся с места, ему на грудь опустилась тонкая, но цепкая ладонь… бесплотное, сбивчивое дыхание обдало его лицо. Этот вздох он не мог спутать ни с чем… Ноги подогнулись будто сами собой, заставив его рухнуть на пол, ударившись головой о глухую стену. Но ощущение давления на груди не исчезло, более того… будто проникло внутрь, стремясь стиснуть в мертвой ледяной хватке его сердце. «- Ну же… тебе ведь не впервой… чего тебе стоит? Под ледяной броней все еще бьется горячее сердце… сгорающее в адском пламени предательства и стыда. Но никто не узнает… никто не увидит… если ты поможешь мне согреться. Не узнает… как и тогда.» Крупная дрожь охватила его, когда Антонио ощутил вкрадчивую поступь нежных рук к накинутому на голову капюшону. Как они проскальзывают внутрь, сбрасывая тяжелую ткань назад. Липкое и холодное ощущение прикосновений к коже на шее заставило лишь крепче стиснуть рукоять ножа, все так же удерживаемого в ладони. Запах белладонны кружил голову, крепость ладана заставляла ее раскалываться от боли. Трудно было поверить, что эти запахи не могли быть реальными. И так он рисковал бы вскоре превратился в ледяную скульптуру под этими прикосновениями, поглощенный нахлынувшими из склепов его памяти миражами, если бы не вырвавшие его обратно, заставив вспыхнуть словно вода, вылитая в раскаленное масло… пальцы, стиснувшие волосы на его затылке. Возмутительная наглость, которую он не позволял никому, и от проявления которой последние оковы морока слетели с его разума, заставив взмахнуть рукой, сжимающей нож, выбрасывая его вперед — во тьму. Крик. Боли… ужаса… непонимания… однако ощущение тянущих из него силы ледяных касаний исчезло, дав инквизитору возможность, наконец, схватиться за огниво, высекая искру на пропитанный горючей жидкостью обрывок джутовой веревки, подобно лучине хватая его с другого конца, чтобы яснее увидеть источник звука. Глаза — огромные голубые глаза, из которых текли слезы, уставились на него полным шока взглядом. А сжимаемый Антонио нож почти наполовину вошел в плечо рухнувшего ему на колени юноше. - Ты?! - прохрипел ему в лицо Филипп, почти забыв о ранении засучив второй рукой в попытке встать на ноги. Но тело не слушалось его, заставив вновь рухнуть на землю и больно удариться носом о колено инквизитора. - А ты думал кто?.. - изо всех сил стараясь не выдать напряжения в своем голосе прорычал ему в ответ он, отмечая, что ранение было совершено в правое плечо, за малым не задев крупных вен и артерий. Рань он короля глубже… они могли надолго увязнуть здесь с риском никогда не выбраться наружу. Без Филиппа Летто было не найти путь обратно из катакомб. Не пройти через заклинившую обледенелую дверь. Ловко… они почти попались. - Я будто потерял голову… словно плыл в бреду. Я видел Рауля… понимаешь? Прям как тебя сейчас, точно видел! - забормотал заикаясь Филипп, не осознавая себя выдергивая нож из раны, чтобы после зажать ее рукой, - Я так волнуюсь о его судьбе, о ранах, что нанес ему, что совершенно потерял связь с реальностью, стоило мне вновь услышать его голос… даже несмотря на то, что он вновь говорил мне все эти ужасные слова. Как разочарован во мне, как хочет моей смерти… как… - Заткнись уже наконец… Оборвав этот поток сбивчивых слов, Летто поднялся на ноги, обнаружив, что оказались они в крипте, внутреннем святилище, стены которого сплошь были выложены костями и черепами некогда почивших в Париже людей. Священнослужителей и других представителей знатных сословий, хотя иногда в веренице костлявых лиц, скалящихся неровными рядами зубов, попадались и совсем крошечные, очевидно, принадлежащие едва прошедшим обряд крещения младенцам и маленьким детям. Прикоснувшись своим импровизированным трутом к обугленным факелам неподалеку, Антонио удалось разжечь огонь и осветить помещение, осознав калейдоскоп возможностей, раскинувшийся перед ними. - Что это было?.. - замотал головой Филипп, дрожа от шока поджав под себя ноги, - Его же не могло быть здесь, да и ты… - Что? - У тебя такой взгляд, будто ты мертвеца увидел… - Почти… - Что?.. - на этот раз переспросил его Филипп, на мгновение отняв руку от раны проверяя, не остановилась ли кровь. - Ничего… выбирай кость и уходим отсюда. Кое-как поднявшись на ноги, путаясь в складках плаща и мельтешащих в глазах пятнах, Филипп схватил первую попавшуюся под руку кость, на вид как бывшую некогда ребром молодой женщины. Задумавшись на секунду, взял еще одну кость, покрупнее — кость мужского бедра. Достать их было довольно тяжело. Останки спрессовались между собой, будучи уложенными так, что были ничем не хуже каменной кладки. Посыпалась пыль, замешанная на прахе и осколках костей, застрекотали потревоженные в черепах грызуны, заставив короля отшатнуться, опасаясь, что кто-то из них решится кинуться ему в лицо. Однако… бояться следовало отнюдь не этого. Огонь в факелах задрожал, начав коптить, бросая крипту во власть дрожащей тени на грани полной темноты. Голоса, до этого звучавшие лишь в сознании каждого из мужчин, общим хором взвились вокруг, заставив Филиппа со всхлипом броситься за спину Антонио, пренебрегая даже тем ужасом, что тот в него вселял. Рауль ли… Айзек ли, его мать или возлюбленная, многие и многие из тех, кому они когда-либо причиняли боль, фантомами, сотканными из тени и кости подступали со всех сторон, желая дотянуться ледяными крючьями до самого сердца их грехов. Туда… где еще теплились самые сильные их чувства, та изначальная искра жизни, что затухает лишь тогда, когда отбивают свой ход последние удары сердца. - Бежим! Уходим! Скорее… - Филипп вцепился в плащ Летто, потянув его к выходу из святилища. Лишь в последний момент инквизитор успел схватить с держателя не до конца затухший факел, как раз в тот момент, когда его товарищ сдался, с тихим шипением пустив шлейф горького дыма. На самом пороге крипты Филипп вдруг одернул Антонио, копошась здоровой рукой в складках своего плаща. - Огонь! Скорее… бросай его вперед! Летто подбросил факел, отправив его прямо в гущу надвигающихся на них теней. Наконец прекратив суетиться в недрах плаща, Филипп выдернул руку, разжав стиснутую ладонь сдувая с нее горсть искрящейся серебристой пыльцы, тут же вспыхнувшей радужным взрывом, заставив призраков отпрянуть с яростным ревом, молотя воздух вокруг в пустом бессилии. Юноша тут же ринулся назад, вдаль во тьму коридоров, на ходу создавая маячок блуждающего огонька, запинающимся шепотом выдыхая слова заклинания. Но инквизитор не торопился следовать за ним. Выхватив из-под мантии пару пузырьков со святой водой, он с треском разбил их о припорошенный пылью камень у своих ног, подводя черту, за которую духи не смогли бы переступить. Только после этого отправившись следом за королем, безошибочно уловив его шаги за несколькими поворотами. - Это… призраки… - простонал Филипп, с болью в легких вдыхая морозный воздух подземелий, наполненный взбиваемой их ногами костяной пылью, - Они… голодают… жадные до человеческих эмоций, до жара их сердец… до красок их памяти… Всегда знают, как надавить на самое больное, чтобы заставить человека страдать, выдавая как можно больше жизненной силы… Если бы им удалось нас одурачить… мы бы никогда не выбрались отсюда! - Еще рано расслабляться! - рявкнул ему вслед мужчина, надеясь, что в суматохе отступления Филипп не потерял с таким трудом добытые ими кости, - Печать на двери сработает с обратной стороны?! - Понятия не имею! - всхлипнул юноша, заранее начавший было мысленно сокрушаться о том, что ему, вероятно, снова придется резать руки, - Нам стоит ускориться, если мы хотим проверить… Если бы это еще было так просто сделать, как и сказать. Раненые и оглушенные, ведомые вперед лишь дрожащим или то и дело гаснущим впереди огоньком, они не могли развить прежней скорости, то и дело вынужденные замирать, перехватывая воздуха в спертых узких коридорах. И в самом конце, когда впереди начало раздаваться эхо, оповещающее о преграде где-то впереди, Филипп рухнул на колени у обитой изнутри деревом двери, один за другим начав перебирать осколки камня и костей. Выбрав в итоге один из них, достаточно, по его мнению, подходящий на роль мела, он начал драть им рассохшиеся доски в надежде вывести печать для портала, что поможет им выбраться наружу. Изголодавшимся душам за их спинами же, в свою очередь, вовсе не нужен был отдых или исцеление. Дезориентирующая вспышка и преграда из святой воды, если и задержали их ненадолго, то этим еще больше разозлили, заставив возжелать помимо ярких воспоминаний своих жертв оба их сердца целиком. Вой, полный осуждения и проклятий, свистом бури в подземелье отдавался в их головах, когда Филипп и Антонио, в буквальном смысле плюнув на все, плечом к плечу рухнули в переливающуюся искрами и перламутром звенящую, высасывающую внутренности тьму. *** Они упали в снег, набрав за шиворот по сугробу, отчетливо услышав как в околоченное деревом железо бьются изнутри разъяренные призраки. И без того сломанная и заклинившая, дверь задрожала, заходив ходуном… однако выстояла, вскоре заставив рев и шипение постепенно затихнуть, оставив на память о себе лишь горсть осыпавшейся со стены каменной крошки. - Дерево… светлое и гладкое… Березой обили что ли… - поморщился Филипп. Лишь проверив за пазухой свой трофей начавший вытряхивать из-за ворота горсти снега, - Видно они знали, что подобное может произойти… и духи обозлятся. Что?.. - с раздражением откликнулся юноша, подавшись резкому тычку под ребра со стороны Летто, призванного обратить внимание на происходящее на площади. А именно… Мефистофеля, который яростно взбивал воздух и скакал кругами, будто пытаясь поймать кого-то, то и дело взмывая в воздух и разрывая горло лаем, от отзвуков которого кровь стыла в жилах. - Что это с ним такое… - с непониманием в голосе поморщился инквизитор, силясь разглядеть жертву своего «питомца», не сразу при этом заметив поведения своего спутника. В мгновение ока оказавшись на ногах, Филипп попятился назад к стене галереи, крепче прижимая к себе женское ребро и мужскую бедренную кость. Поведение Мефистофеля не могло не пугать непривычного к такому человека, но сейчас демонический пес казался королю не более чем комнатной болонкой в объятиях белокожей фрейлины. Он, в отличие от Летто, прекрасно видел то, что было скрыто пологом, до поры укрывающим потусторонний мир от взглядов обычных людей, теперь он ясно видел то, что до их входа в лабиринты катакомб столь настойчиво и целенаправленно ковыряло ему затылок сотнями мельчайших крючьев… Огромный призрак, представляющий из себя целый конгломерат сросшихся между собой душ, сотнями искаженных болью и яростью полуразложившихся лиц женщин, мужчин, детей и стариков, комом, роняющим за собой кровь и слизь вился вокруг, то нападая, то уклоняясь от неустанных атак крылатого пса. Неспособный ухватиться хоть за что-то, Мефистофель заходился безумным воем, но не отступал, не давая призраку добраться до себя, при этом силясь самому схватить его «за хвост». Судя по летящей из его рта кровавой пене, противостояние это длилось уже давно, не исключено, что дух явился практически сразу после того, как мужчины покинули площадь, шагнув в активированный Филиппом портал. - Я… Господи Боже… - впервые за все время, прошедшее с их встречи, Филипп вспомнил о Боге. Стараясь казаться как можно более незаметным, он не сводил взгляда с душераздирающего вида покалеченных душ, объединившихся явно не за тем, чтобы развлечь заскучавшего в одиночестве пса, - Я понятия не имею, но мы должны срочно убираться отсюда!.. Стиснув здоровой рукой ворот своего плаща, дабы кости не выпали из-за пазухи его камзола, юноша спешным шагом принялся семенить вдоль галереи, будто старался слиться с ней в единое целое. Однако у него не получилось. На середине пути Филипп истошно закричал, хватаясь за шею будучи выдернутым на площадь неведомой силой, брошенный прямо под ноги вьющемуся вихрем Мефистофелю, несколько раз огревшему короля лапами по голове в горячке преследования. Летто же не торопился бросаться на помощь королю. Скрывшись за колонной неподалеку, он наблюдал, как, не прекращая хвататься за шею, Филипп разрывает на себе плащ, с треском ткани срывая с себя броши, цепи и пуговицы, бросая их прочь от себя так, будто они насквозь прожигали ему кожу. Замерев в тени, инквизитор изучал обстановку, если и намереваясь вмешаться, то лишь только тогда, когда имел бы четкое представление о том, с чем они столкнулись, и как с этим взаимодействовать. Он чувствовал нечто схожее с присутствием в катакомбах, только в разы сильнее и яростнее, но если внутри духи намеренно явили ему себя, чтобы напугать, здесь им и дела до него не было. Их целью был Филипп. - Что?! Что тебе от меня нужно?! - сквозь слезы покричал юноша, силясь запахнуть на себе разлетающуюся в стороны одежду. Мало того, что Мефистофель взмахами крыльев поднимал сильный ветер, так еще и разъяренный призрак, тревожа реальность, создал вокруг себя чуть ли не локальную бурю, заметающую острые, как стекло, снежные крошки во все доступные и труднодоступные места. В одно мгновение сотни глаз обратились на человека перед ними, отвлекшись от пса, что, ринувшись в лобовую атаку, просто провалился насквозь в туманоподобное бесплотное тело духа, откуда он, тут же после того как внутри раздался резкий треск и вспыхнул яркий свет, рухнул на землю, судорожно подергивая крыльями и надрывно скуля. - ТЫ… ПОМНИШЬ… НАС?! - прорычал дух, обдав Филиппа волной замогильного холода, напомнившего ему о спертом, мертвом воздухе катакомб вперемешку с чем-то горелым, - ПОМНИШЬ… ЧТО ТЫ С НАМИ СДЕЛАЛ… - Да… - прошипел король, тряся головой, в бессилии сжимая в руке горсти черного от обсидиановой крошки снега, - Из-за меня вы погибли во время рождественской службы… - НЕ ВСЕ! - тонкими детскими голосами застонали души, кружа вокруг скорчившегося перед ними юноши, - НАС ПРИНЕСЛИ В ЖЕРТВУ ОТСТУПНИКАМ, КОГДА ВЫ ЯВИЛИСЬ СЮДА! МЫ ПОМНИМ СЛЕД ТВОЕЙ ДУШИ, ПОМНИМ ЗАПАХ ТВОЕЙ КРОВИ! НАШИ ДУШИ ЗАПЕРТЫ ЗДЕСЬ, А ПАМЯТЬ О НАС ТЫ ТАСКАЕШЬ НА СЕБЕ, ОСКВЕРНЯЕШЬ СВОИМ ДЫХАНИЕМ, ПОРОЧИШЬ СВОИМИ ПРИКОСНОВЕНИЯМИ УЖЕ СТОЛЬКО ЛЕТ! ТЫ УМРЕШЬ! УМРЕШЬ! УМРЕШЬ! И ПРИСОЕДИНИШЬСЯ К НАМ… Филипп задрожал, почувствовав, как у него остановилось сердце и судорожно схватил ртом ледяной колючий воздух. Горло будто забили тряпками, не давая вдохнуть, в глазах потемнело, а внутренности вспыхнули огнем. Закашлявшись, он изо всех сил прикусил себе язык, болью и привкусом железа на губах возвращая себя в реальность. - Я… я помню… - бесшумно прохрипел он, почти касаясь лбом ледяной мороси, царапающей ему кожу стеклянной крошкой, - Ритуал узурпации, проведенный здесь много лет назад… призыв демона, похороненного под Лувром… невинные души… пожранные Владыкой… это были вы… Лишь очередной залп воя над его головой послужил подтверждением его слов. Воздух, через силу проталкиваемый в легкие, заставлял Филиппа корчиться от боли, вынуждая поспешно придумывать хоть какой-нибудь план. Души его бывших жертв не оставят его в покое, дух обезумел от гнева и жаждет мести, и не успокоится пока не разорвет виновника своих бедствий на кусочки или не заполучит то, к чему он привязан. Оковы… оковы духа, которые держат его на этой земле и неспособность обладать которыми сводит его с ума. Филипп уставился на горсть золотистых побрякушек, сверкающих камнями и жемчугом, до того украшающих его богатую коллекцию нарядов. Это был подарок Госпожи им с Луизой после очередного успешного посещения короля Франции, где они проводили разведку и подговаривали пособников к мятежам и перевороту. В катакомбах под Парижем они провели кровавый ритуал, призванный осквернить само сердце города — воду и землю, пропитать ядом, дав возможность спящему Владыке пробудиться ото сна, позволив разгоревшейся в Европе смуте обрести новую силу и невероятный масштаб. Тогда начала литься кровь… тогда брат пошел на брата, и прежние устои светской и божественной власти перестали что-либо значить в сердцах людей… привычный им мир рухнул в Бездну. «- Этот дар хранит в себе память многих душ...», - сказала она тогда, - «Их первозданная чистота и расплавленные слезы их Бога послужат славной пищей нашему Владыке» Филипп подумал тогда, что это была лишь одна из поэтичных аллегорий, которыми его Хозяйка так любила изъясняться, будучи практически безумной от шепота иных миров в своей голове, но… как оказалось… это была отнюдь не метафора. Она забрала у них то единственное, чем обладали все без исключения горожане… что самым первым преподносили в дар едва появившимся на свет детям — нательные кресты и образы богоматери. А раз с них все и началось… мог ли он сделать хоть что-то, чтобы этим все и закончилось?.. - Забирай… - простонал Филипп, ладонью отшвыривая горсть украшений от себя в сторону нависающего над ним духа, - Если оставишь меня в живых… обещаю… я захороню вас по обряду… в безопасном месте… Но у меня есть одно условие… - ТЫ СЕЙЧАС УМРЕШЬ!!! Очередной огненный спазм прошил тело короля, заставив его исторгнуть на снег перед собой сгусток кровавой рвоты. Но он твердо решил довести дело до конца… - Здесь еще бродит зло… демоны в синих плащах… Они проливают невинную кровь, если очистить город от них… станет меньше убийств… меньше несправедливых жертв. Если найдете их… сможете утолить свой голод и жажду мести. А я… я возвращаю вам вашу память и даю клятву… об упокоении... - ТРИ ДНЯ!!! - взревел призрак, обдав Филиппа едким облаком удушающей вони, - ЛИШЬ ЭТОТ СРОК БУДЕТ ДАН ТЕБЕ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ КЛЯТВЫ… И ДЕМОНЫ БУДУТ ИСТРЕБЛЕНЫ! - Да будет так! - прокричал в ночной воздух Филипп, неожиданно почувствовав свободу в спертой ранее трахее. Лишь открыв до того зажмуренные глаза, утерев выступившие слезы и стекающую из-под носа кровь, юноша осознал, что площадь вокруг него все так же тиха и бездвижна… будто и не было здесь этого снежного ада из горелой плоти и слизи, не было замогильного лая Мефистофеля, до сих пор лежащего на снегу перед ним с лапами, содрогающимися в судорогах, и клыками, покрытыми кровавой пеной. - Ну и что это было?.. - спустя показавшиеся бесконечностью минуты за плечами короля послышался сквозящий сталью оклик инквизитора. Он прошел мимо Филиппа, даже не замедлив шага, опустившись на одно колено лишь около пса и бережно поднял его тело на руки. Он непременно выживет… беспокоиться об этом и не стоило, особенно после того как удастся покормить его свежей кровью, дав восполнить силы и залечить раны. Он ощущал ладонями дрожь в рёбрах пса, всю черную и лоснящуюся поверхность шерсти которого покрывали проплешины от ожогов. - Ты что… ничего не видел? И вообще… ты чего стоял, как столб, почему не пришел на помощь?! Меня могли раздавить здесь в лепешку! - Вряд ли ты нуждался в моей помощи, вполне сносно ты справился и своими силами. Мне было видно только как ты извивался тут в корчах на земле, срывая с себя одежду и украшения… - закатил глаза мужчина, разворачиваясь, чтобы направиться прочь с кладбищенской площади, - Потом пса будто громом поразило и он упал на землю, а ты начал задыхаться и блевать кровью… на том и все. - Что ж… тем может и лучше для тебя… - закашлялся Филипп, через силу отдирая свое тело от земли, обнаружив, что горстка украшений перед ним обратилась в черную стеклянную глыбу, поблескивающую золотом в глубине. Он бережно подобрал ее, оставив в углублении для свечи у ног статуи ангела, воздвигнутой на пороге церкви. После этого присоединившись к инквизитору у ворот, ведущих к выходу на улицу Сент-Оноре. - У меня же осталось всего три дня, прежде чем демонов Штайнхалля успеют опередить кровожадные, безумные младенцы… и я даже не знаю, что из этого хуже.