Игра в прятки

Иногда он все-таки задумывался: а как бы все сложилось, если бы второго октября десять лет назад мать не работала в ночную? За этим «если» разворачивалась цепочка перемен. Если б не ночная, он бы вернулся вовремя — не из большой сознательности, а из нежелания портить отношения. Мать и так без конца срывалась и после ссор натирала плиту до блеска, из-за чего у нее все пальцы были в заусенцах. А в дни ночных смен он был предоставлен сам себе и обыкновенно шатался между Коробкой и Лысиной, пока не встречал Серегу Исаева с компанией. На Коробке они бывали все реже, снисходительно оставляя бугристую имитацию баскетбольной площадки малявкам, а на Лысине — все чаще. Они, как мелкие хищники, догадывались, что Лысина принадлежит не только им, потому что находили время от времени под болезненными кустиками пустые шприцы, но хищники покрупнее занимали Лысину, когда они уже расходились по домам — под самое утро. Если бы второго октября он остался дома, выслушивая материнский нудеж про оценки и грязные носки, он не встретил бы Исаева, не распил бы с ним и его братвой бутылку «Очаковского» и не оказался бы в итоге у высокого забора, разделившего его жизнь на «до» и «после». Не сиганул бы на спор через забор, вскарабкавшись на спину кого-то из пацанов, не влез бы в чертов особняк, не стянул с первой подвернувшейся тумбы статуэтку с голой теткой и не врезался на обратном пути в старикана, одетого как на китайские похороны — во все белое. Ладно, «до» и «после» — это не забор. Это момент, когда голая тетка стоимостью в пару тысяч баксов превратилась в осколки. А вообще-то все «а если» упирались в одно и то же — не познакомься он тогда с Симоном Любомирским, и четыре года спустя никто не предложил бы ему вечную жизнь. Предложили бы разве местечко на кладбище выбрать заранее — не за просто так, конечно; претендовать на бесплатный клочок земли можно было до восемнадцати или после пенсии. Матери пришлось бы взять кредит. Так что размышлениям Егор предавался не из-за недовольства сегодняшним днем, а так, из интереса к процессу — так же можно было представлять, кем бы он стал, если бы его не отчислили из гимназии для умных детишек или если бы он пошел в музыкальную школу играть на аккордеоне. А еще он мог выбрать другую дорогу вчера. Или лучше смотреть по сторонам. Или снизить скорость, не купившись на отсутствие камер — несмотря на нелепость подхода, Симон его штрафы категорически не одобрял. Говорил: «Однажды ты по глупости своей кого-нибудь собьешь, и что тогда?» — Чо кислый такой? Егор скосил глаза на Тараса, засунувшего руки в карманы и неторопливо шаркающего по теплому сухому асфальту подошвами домашних тапочек. «Тогда» наступило и однозначно не радовало. Ни тем, что тупой школьник отпраздновал первый вампирский День рождения, ни тем, что они тащились теперь от автобусной остановки мимо однотипных двенадцатиэтажек, слушая пение птиц, перепутавших ночь и день, и хоровое мычание местной алкашни. Вскоре после того, как Руслан ушел, Тарас возник на пороге «своей» спальни и прямо спросил: — А вы с папиком по серьезке мою кончину обсуждаете или это у вас постельный обмен любезностями? Егор, растерявшись, ответил как есть — и получил неожиданно адекватную реакцию. — Понятно, — сказал Тарас, скрестив руки на груди; подумал немного и уточнил как бы между прочим: — А ты от этой идеи не в восторге, да? Не то чтобы у них вышел душевный разговор. Так, неловкий обмен крошками откровенности. Егор кое-как объяснил, почему численность вампиров контролируют, чем опасно беспрепятственное воспроизводство, а Тарас спросил, можно ли что-то сделать с тем, что у него горло дерет, как если накроет ангиной и похмельем одновременно. — Не расхреначил бы бокал, ничего у тебя не драло бы, — проворчал Егор и, отчего-то смутившись, предложил: — Налить еще тебе? В первое время так и будет, потом уже нормально… Ну, как голод, ничего такого. — Неа, обойдусь, — протянул Тарас, хотя при мысли о крови у него проступили под глазами тонкие вены. Быстро облизав губы, он сощурился и использовал максимально толстый намек: — Но я бы прошвырнулся по свежему воздуху. — Извини, — нахмурившись, отвел взгляд Егор, но неявно прозвучавшая просьба превратилась в невидимый камешек и легла под сердце. Чужой взгляд ощущался кожей. — Да не ссы. — Тарас медленно растянул губы в улыбке — почти не издевательской. — Я же на поводке. И мне надо Юляху проверить. — Кого? — Сестру. «В комнате ребенок. Если проснется…» Егор сглотнул. — Ты ей навредить можешь. Она живая. Кровь поманит — и все. — А ты не тормози, — предложил Тарас, но насмешливости в голосе было меньше, чем серьезности. Взглянул из-под вихрастой челки, дернул ртом. — Она умная, но малая. — Одна дома, что ли? — Типа того. — Типа того? — Бабуля в командировке. — А родители? — Свалили, — сказал Тарас и совершенно спокойно добавил: — Метра на три под землю. И раз я скоро поеду тем же маршрутом, было б неплохо успеть сказать «пока-пока», так? До остановки «Островского, 12» доехали на двух автобусах. Тарас вел себя на удивление прилично — смотрел в окно, лениво попинывая переднее сидение ногой, обутой в нежно-белый тапочек, и подсказывал, где выйти, чтобы пересесть. Посмотреть маршрут было негде: Егор уже на улице понял, что непривычную раскладушку оставил дома. Пришлось довериться. Всю дорогу Егор не сводил с Тараса глаз, но тот, казалось, не интересовался ни случайными прохожими, ни пассажирами, ни шансом на побег. Сведенные, четко очерченные скулы выдавали напряжение, но Тарас будто нарочно избегал останавливать взгляд на живых, чтобы не дразнить жажду. …Нужный дом уже виднелся впереди — одинокая «свечка» в конце улицы, за грядой одинаковых прямоугольных корпусов, длинных, перемежающихся дикими аллеями, усаженными кленами и сиреневыми кустами. — Нормальный я. — А рожа кислая. — Нормальная… Лицо! Нормальное. Тарас никак не прокомментировал его вспышку, но, кажется, остался смутно доволен. Егор поймал себя на том, что невольно повторил его позу — сунул руки в карманы. Нет, а какое у него должно быть лицо? При всей-то ситуации… В тишине они вышли на узкую асфальтовую дорогу, ведущую к «свечке». Мысль о том, что ему придется подпустить к ребенку новорожденного вампира, нагоняла тревогу, и Егор не выдержал: — Слушай. Я тебе скажу, чтобы ты к ней не подходил. Или чтобы стоял неподвижно. Идет? — Как это работает? — вместо ответа поинтересовался Тарас. — Допустим, это не наркота, но тогда что? НЛП? Гипноз? — Можно сказать и так. Родион… Один из моих братьев по новой крови, он медик… Говорит, что это на гипноз больше всего похоже. Он подключал там всякие датчики к голове. — И много у тебя братьев? — Трое. — А сестры есть? — И две сестры. — И что, вас создал один чувак? Вампирский ебырь-террорист? — Это называется «патрон», — вздохнул Егор. Тарас замедлил шаг — то ли разговором увлекся, то ли пытался идти до подъездной двери как можно медленнее. — У всех есть патроны. У всех вампиров. Потомки одного патрона считаются семьей по новой крови. — Стрельнешь сигарету? — У меня нет, — резкая смена темы сбила с толку, но Тарас только глаза закатил и кивнул в сторону круглосуточного магазинчика, тускло мерцающего под навесом ясеневых листьев обещанием овощей, фруктов и пива. — Ща. Готовым вырваться «стой!» Егор поперхнулся и разозлился сам на себя — сначала за то, что превратился в психованную наседку, а потом за то, что себя остановил. А если он там кого-то сожрет?! Нагнав Тараса на пороге и чуть не получив по лбу дверью, Егор ощутил себя конченым идиотом, поэтому нахохлился и отошел к морозилке, из-под мутного стекла которой слепо глазели мороженые рыбины. В магазинчике воняло всем на свете, от рыбы до сдобы, напичканной ванилином до желания блевать; за прилавком толстая тетка считала мелочь. — Здрасьте. Тетка, зыркнув из-за прилавка, поджала губы и сердито заправила за ухо прядь волос. — Опять ты! — Я, — подтвердил Тарас. — Как жизнь, теть Надь? — Ну говори уже, чего тебе надо! — Да ниче не надо, мимо шел, думаю — не зайти ли… С тревожным переливчатым звоном горсть мелочи рухнула в кассовый ящик, а «тетя Надя», стремительно покраснев, уперла руки в бока. — У меня тут что, по-твоему, времени вагон и маленькая тележка?! Вон люди ждут! — Она ткнула пальцем в Егора. — Не задерживай очередь! — Да ладно, это мой бро, — заулыбался Тарас, прогуливаясь перед прилавком с издевательской неспешностью. — Он не в обиде. Да, бро? — У тебя деньги-то есть? — хмуро уточнил Егор. — Не ссы, — неприятная улыбка досталась и ему, — я тут VIP-клиент. Да, теть Надь? Егор нахмурился еще сильнее. На шее тетки расцветали поверх нездоровой красноты уже белые пятна, но вместо того, чтобы послать наглеца по известному адресу, тетка уставилась на него исподлобья и тяжело дышала, пережевывая рвущиеся наружу ругательства. И что это значит? В таких магазинчиках на окраине за хамство можно было огрести — не побьют, конечно, не те времена, но обслуживать отказаться — это легко. А эта и не отказала, и не обхамила в ответ. — Ладно, теть Надь, не парься. Мне «Честерфильд», одну, и зажигалку. И колу ноль пять. Бро, надо чего? Егор молча мотнул головой. Тетка швырнула пачку с зажигалкой на прилавок, поставила рядом взятую с полки бутылку и демонстративно загремела мелочью снова. Тарас пачку взял, а бутылку преспокойно подвинул обратно. — Давай холодную. Всплеск мелочи, хлопок дверцы. — Другое дело, — одобрил Тарас и, свинтив крышку одним резким движением и щедро окатив пол шипящей пеной, отпил пару глотков и направился к выходу. — Тебе что, десять?! — накинулся на него Егор, едва за ними захлопнулась дверь, звякнув на прощание. Тарас проигнорировал, осушив бутылку наполовину. — И я бы на твоем месте не налегал. Если не хочешь блевать пузырьками. Тарас закурил и, усевшись на низенький обшарпанный забор, швырнул пачку Егору. — Расслабь булки. Из-за этой страхолюдины бабка чуть не откинулась в том году. Так что пусть отдувается и не выебывается. А ты как стал вампиром? Покрутив в руках пачку, Егор плюнул и закурил тоже. И с непривычки закашлялся, удостоившись насмешливого хмыканья. Большим любителем табака он не был, предпочитая более приятные на вкус дуделки, а у первых затяжек «Честерфильда» был вкус двенадцати. Скучный лагерь, два разваливающихся от каждого чиха погоды корпуса и нетронутая уходом территория, полная муравейников; курили от скуки и чтобы старшаки оценили. Тарас ждал ответа, и Егор сказал как есть: — Перелез на спор через забор к одному хрену. Думали, он наркобарон какой-то местный. Оказалось, вампир. — И что, он тебя в рабство взял? Кандалы, подвал, ритуальное сжигание паспорта? — Нет. Мы познакомились. Обратил он меня позже. Тарас недоверчиво хмыкнул, и Егор неожиданно для себя самого продолжил: — Я у него должен был спереть фигню какую-нибудь. Ну, когда лазил. Такой был уговор. Я думал, там и нет никого — тихо было. Ну, и вперся через окно, там на проветривание было открыто. Взял штуку такую — типа голая баба, но без подробностей. Как, типа, в музее. А потом он — ну, дед — выходит и такой: «Добрый вечер, молодой человек». Бычок улетел под ноги, жалко тлея. Тарас покрутил пачку в руках, но новую доставать не стал. — Обосрался? — предположил. — Ну так… Разбил, короче, эту тетку. От неожиданности. — А он? Егор вспомнил, как Симон, выслушав его хриплое «блять» и поморщившись, сложил руки на животе и изрек: «Не «блять», молодой человек, а «Обнаженная Психея» руки итальянского мастера. Вас, позвольте спросить, не учили, что с хрупкими вещами нужно общаться осторожно? А при входе в чужой дом — просить дозволения войти. Ну, и что же вы стоите? Навели бардак — так потрудитесь убрать». Егор тогда, запаниковав, пробубнил, что можно и склеить, а Симон покровительственно похлопал его по плечу. «Такие работы, да будет вам известно, не склеивают». — Сказал убрать. Потом спросил, есть ли у меня триста пятьдесят тысяч, чтобы за эту бабу расплатиться. — Натурой заплатил? — Обращение — не плата, — терпеливо пояснил Егор, аккуратно затушив сигарету о железку забора и щелчком отправив в ближайшую урну, ощерившуюся горлышками пивных бутылок. — Я же сказал. Тогда мы только познакомились. Симон… Ну, этот мужик, в смысле, меня заставил в воспитательных, типа, целях ему там помогать то с тем, то с другим. Нет денег, сказал, будешь работать. Я у него всю осень батрачил. — Ха. — В нормальном смысле. — Ну да. А потом он тебе из благодарности так мощно отсосал, что ты теперь и сам кровосос. — А ты — придурок, — подытожил Егор, растеряв всякое желание рассказывать дальше. Что ни скажи, он все извратит и высмеет. К черту. — Обращение — подарок. Если ты настолько тупой, что не всекаешь, в чем прикол вечной жизни, проблемы твои. Пошли. Если Тарас и в этот раз выбрал разухмыляться или позакатывать глаза, то Егор этого не увидел — он первым направился к дому, наполовину дремлющему, наполовину еще мерцающему желтыми окнами, и услышал сзади только шаркающие шаги. Сопротивляться императиву Тарас не мог, но, видимо, из противного характера все равно пытался. Императив сорвался с языка сам собой, и Егор незаметно поморщился.