Игра в прятки

— Видите ли, молодой человек, я совершенно уверен, что последствия — вещь совершенно необходимая, особенно если говорить о вашем поколении... Ну, что же вы? Не отравлено, не переживайте. — Кто вас знает, — от избытка нервозности Егор буркнул первое, что пришло в голову, и отчаянно покраснел, когда дедок задумчиво приподнял бровь. "Дедком" его, вообще-то, назвать можно было с большой натяжкой. Все признаки деда у него, то есть, имелись: и седина, самая настоящая, и морщины в количестве, и какая-то общая дряхлость, как будто мышечную массу из него слегонца выкачали, оставив в основном кости и кожу. При этом он не казался ни слабым, ни жалким: глядя на него, Егор не испытывал того желания отвернуться или устыдиться, которое накатывало, если он смотрел на какую-нибудь просящую милостыню бабульку на выходе из супермаркета. За пятьдесят ему точно перевалило, а может, и за шестьдесят, но морщины у него были как будто даже благородные, а общая дряхлость прокатывала за модную подтянутость. Седые волосы, кончиками достающие до мочек ушей, были небрежно зачесаны назад и спрятаны за уши дужками очков. Очки он носил прямоугольные и подозрительно поблескивающие в мягком свете многочисленных напольных и настенных светильников. Золотые, выходит. Иными словами, дед был не такой уж и дед, но Егор цеплялся за это дурацкое определение так, будто оно могло понизить градус ситуации. Чашку Егор все-таки взял. И, засмущавшись под прищуренным взглядом, даже печенье из вазочки взял — какой-то рассыпчатый рогалик. Внутри оказалось кисло-сладкое варенье. Персиковое, что ли? Абрикосовое? — Другое дело, — похвалил дед. — С голодным человеком совершенно не о чем разговаривать. — Да я не голодный вообще-то... — Как и я, — непонятно чему улыбнулся дед. Если это и была шутка, то понял ее он один. "Сам пошутил, сам посмеялся", как говорила мама. — И все-таки вам пришлось немало пережить сегодня, не так ли? Придумать эту выходку, в конце концов, дойти до моего скромного жилища — а вы, конечно, шли пешком, шума двигателя я не слышал... Ну а после перебраться через забор в два ваших роста! Подкрепиться точно не помешает. — Угу, — буркнул Егор, запивая рогалик чаем. Дурная лихость, которую подстегивали спирт и азарт, успела почти рассеяться, а горячий чай, крепкий и, как оказалось, подслащенный чай разогнал остатки. Вместе с трезвостью пришли смущение и волнение. Нет, ну к маньяку он точно не попал — уж на кого, а на маньяка дед не похож точно. Но кто в своем уме станет поить чаем того, кто у него пытался спереть цацку, а потом ее вообще расколотил? Может, не маньяк, а торговец органами. Или из тех, что подсаживают сопляков на наркотики. Может, ему курьер нужен? Или новая жертва. Пока Егор размышлял, дед закинул ногу на ногу и, сплетя в замок длинные, как у пианиста, пальцы. — Так на чем я остановился? Ах, да. Последствия. Откровенно говоря, задерживать вас здесь я не должен, но в таком случае мне придется вызвать полицию и предъявить им вас как человека, пойманного на краже и причинившего немалый ущерб. Егор уткнулся в чашку. Что старик зовет не поболтать, и так понятно было. И что захочет денег — тоже. Еще бы, эта цацка сколько там стоит? Целый миллиард. В горло больше ничего не лезло — даже чай; не хотелось думать о том, как придется унижаться, признаваясь, что у них дома денег не водится. Это значит, что прямо сейчас Егор ничего отдать не сможет, и мать не сможет — при этой мысли в груди стало колко и горячо. Полицию — нельзя. Он матери в глаза тогда смотреть не сможет. Чтобы не тянуть кота за хвост, Егор отставил чашку на пижонских низенький столик и прямо сказал: — Не надо полиции. У меня... У нас нет денег. Но я могу... Как-нибудь... Заработать. И постепенно все оплачу. Под конец голос подвел, засипел, и Егор отвел взгляд. Старик долго молчал, а потом сказал: — А мы ведь с вами толком и не познакомились. Давайте, пожалуй, это исправим. Меня зовут Симон Станиславович. А вас? — Ну, Егор. Сергеевич, — добавил он непонятно зачем. — Егор, значит, — повторил дед, явно давая понять, что на отчество Егор его еще не впечатлил. — Вы работаете, Егор? Учитесь? Сколько вам лет? — Пятнадцать. Учусь. Но пойду работать. И... Как можно быстрее... В голове замелькали картинки — вот он работает промоутером, вот моет полы в маке, вот варит кофе для каких-нибудь мажоров... "Как можно быстрее", ну да. Краснеть дальше было уже некуда, поэтому Егор только тяжело вздохнул и поерзал в кресле — таком же пафосном, как все здесь. Симон разглядывал его, постукивая указательным пальцем по подбородку. — Похвально, молодой человек. Труд — дело достойное, особенно в вашем возрасте. Меньше времени останется на глупости. Но не обращайте внимания, это так, старческое ворчание. И через сколько же, по вашим подсчетам, я получу от вас компенсацию? — Если устроюсь туда, где в месяц платят тыщ тридцать... Ну, сорок... То ну где-то через... Полгода. — А вы намерены работать полный день? Как же учеба? Егор дернул плечом. Да какая ему разница, в конце концов?! — Потом нагоню. — А учитесь вы как? Нет, он что, издевается? Егор уставился на Симона, не в силах скрыть раздражение, но тот не смутился. Смотрел, как доктор на приеме. — Да нормально. Какая разница? — Как у вас, к примеру, с русским языком? Читать любите? Жюль Верн, Джек Лондон, Конан Дойл, Достоевский? — Кто старушку зарубил, знаю. — Читали, значит. Егор неопределенно пожал плечами. Вроде как "да", но вообще-то это было краткое содержание, потому что нудятина жуткая. Симон приставать с литературой дальше не стал, удовлетворился тем, что услышал, но к делу не перешел. — Ну, а скажите мне, Егор, отчего вас не устраивает вариант с полицией? Вы несовершеннолетний, вам ведь даже ответственность не нести. — Колония с четырнадцати. — Бросьте, — махнул рукой Симон, — на колонию вы не нагрешили. На административное правонарушение — вполне, но за вас пока отвечают родители. Однако этот вариант вы отчего-то отмели. Паузы ради Егор мрачно взял еще один рогалик и сунул в рот. Нет, ну что ему надо?! Работать — плохо, без полиции — плохо... А что хорошо-то?! Говорить о том, что матери не по карману эта его голая тетка, ужасно не хотелось, аж внутри все скручивало. Но Симон неожиданно пришел ему на помощь: — За кого печетесь — за мать или за отца? — Отца нет. — Кисло-сладкий джем вяз во рту, пришлось запить. — Мама и так... Работает постоянно. Мы не олигархи... В отличие от вас. Последнее сорвалось почти случайно — вспыхнуло на языке, как вспыхнула внутри непонятная злость. Симон помолчал. Смотреть на него Егор избегал, ощущая себя загнанным в клетку, уставшим и каким-то растревоженным. Как если бы он был гнездом с осами и его потрясли хорошенько. — Что же, — наконец произнес Симон, — вы дали ответы на все интересующие меня вопросы, и ответы недурные. Я, признаться, ожидал худшего. Я не стану вызывать полицию, если мы с вами договоримся. Но чтобы вы могли выбрать между законом и моим предложением, давайте поговорим о деталях. Он замолчал, будто ожидая подтверждения, и Егор, ощутив, как сдавило горло и грудь, пробормотал: — Ну? — Разбитую Психею вы, конечно, должны компенсировать — тут я свято верю в простую человеческую ответственность. Губить учебу не стоит. Я желаю видеть вас в моем доме трижды в неделю на три-четыре часа. Работа здесь всегда найдется — жилье олигархов, знаете ли, очень хлопотно содержать. — Шпилька заставила Егора фыркнуть. Злопамятный, значит, дед. — Хотел предложить вам заняться моими переписками, но, пожалуй, не рискну, уж больно скуден был ваш восторг от упоминания великих. С кем он там, интересно, переписывается? — Но и помимо переписок дела найдутся. И если не будете отлынивать, через три месяца я дам вам вольную. Что скажете? — Ну... — Егор пожевал губу. Три месяца по двенадцать часов в неделю — или полгода круглосуточно, и матери будут звонить из школы чокнутые училки? Черт. — Не знаю. Если бы вы были торговцем органами, наверное, меня бы уже усыпили, подсыпав что-то в чай... Так что работать у вас тут, наверное, не очень опасно. Меня... Ну, я могу. — Ощутив, что чего-то не хватает, он добавил: — Спасибо... — Пока не за что, — загадочно ответил Симон и, вздохнув, сел в кресле прямо и посмотрел на Егора так из-под своих пафосных очков, что его обдало непонятным холодом. Не смертельным, но таким — тревожным. — В списке ваших прегрешений не только порча имущества. Вы вторглись на мою территорию и намеревались украсть мою вещь. По глупости, как я вижу, и хотя глупость приятнее злого умысла, содеянного она не отменяет. Я не терплю в жизни всего одну вещь, Егор. Неуважение. А вы его проявили во всей красе, когда сочли себя достойным взять то, что вам не принадлежит. Согласны? Отчего-то тон, который взял Симон, действовал на Егора, как звук скребущего по стеклу лезвия. Но если лезвие заставляло корежиться телом, то нехитрые, вообще-то, слова заставляли ворочаться что-то другое. Что-то внутри. Но то, что ворочалось, потревоженное, начинало и сопротивляться. Егор сердито дернул головой, стряхивая с лица челку. — Я ничего не считал... Не счел... Не считы... Я об этом не думал, короче. Это не... Ну, не в ваш адрес. Мы вообще не знали, кто тут живет. — Это вас оправдывает? — спокойно, почти дружелюбно поинтересовался Симон, и Егор, стиснув зубы, пожал плечами. — Я же так не сказал. Симон разглядывал его еще с полминуты, прежде чем заговорить снова: — Мое предложение таково: Психея будет стоить вам трех месяцев упорной, но в чем-то, думаю, даже интересной работы. А за то, что явились без приглашения и попытались украсть, получите порку. — Ч... Чего? На секунду Егору показалось, что все это — сон, не больше. Странная гостиная, утопленная в мягком газовом свете, будто исчезла — чтобы через несколько секунд вернуться; никуда не делись стены, никуда не делся странный дед, чей прямой взгляд сейчас, казалось, прожигал насквозь, хотя не был ни злым, ни издевательским. — Я вас не тороплю, разумеется, — спокойно, даже мягко сказал Симон. — Видите ли, я в каком-то смысле привык, хм, иметь дело с подрастающим поколением, но в несколько старомодной манере. Сделав вас на несколько месяцев своим подопечным, я возлагаю на себя ответственность за вас. Меня это не затруднит, но я обыкновенно требую от подопечных некоторой, как это модно сейчас, осознанности. Иными словами — умения признавать ошибки и за них отвечать. — То есть работать у вас буду я, а ответственность, типа, берете вы? — Именно так, — не смутился Симон. — Не переживайте, никто еще от этого не умирал. Я имею в виду порку. Выражение "покраснеть до корней волос" Егор познал целиком в эту секунду. Ему вот обязательно повторять это слово?! — Подумайте, — предложил Симон и, будто разговор ему наскучил, поднялся. — А... — У вас есть вопросы? Егор, потерявшись, резко выдохнул и провел по волосам, надеясь, что его это взбодрит. Нет, точно не сон? Может, он навернулся с забора и отрубился? Для верности он и по глазам провел, с силой надавив, но, когда он проморгался, ничего не изменилось. — А... Это... Блин... Ну невозможно же согласиться! А если нет? Полиция? Вот же... Жесть. Он неловко взмахнул рукой: — Ну... Типа... — Да уж, переписку я вам однозначно не доверю, — заключил Симон. О непроизнесенных вопросах он, тем не менее, догадался. — Получите ремнем, как тысячи юношей до вас. Уйдете на своих двоих, хоть и без великой радости. Выводы сделаете. Думайте, Егор. Отойду ненадолго. В шаге от арочного прохода, разделяющего гостиную с просторным коридором, он обернулся и улыбнулся. — Постарайтесь не поддаться искушению сбежать. Егор, едва он вышел, спрятал горящее лицо в ладонях. Ладони подрагивали, будто через его тело пропускали то и дело мелкие разряды тока. Сердце стучало горячо и торопливо, вытягивая из других органов всю кровь: в животе сделалось холодно и пусто. Похоже на тошноту, но другое. "Блин, — мелькнула мысль, — да лучше бы тут жил реальный наркобарон". Так он просидел несколько минут, успев прокрутить в голове кино под названием "Приезд полиции" и другое, название которому не придумывалось, но титры перед заставкой предупреждали, что слабонервным это лучше не смотреть; и пришел к неутешительному выводу, что кино про полицию хуже. И, когда раздались спокойные шаги, Егор кое-как заставил себя отнять руки от лица и принять приличный вид; хоть сколько-то, то есть, равнодушный. Дед успел где-то оставить очки и накинул на белое одеяние, напоминающее то ли костюм расслабленного араба, то ли пижаму, тонкий шерстяной халат. Чтобы не тратить время — и гордость! — на изнуряющие неловкие разговоры, Егор встал, надеясь, что жест выглядит достаточным ответом. Симон, окинув его взглядом, невозмутимо кивнул и произнес: — Идемте, Егор. Молчать все-таки оказалось еще более невыносимо, поэтому, поднимаясь вслед за ним по лестнице, Егор не удержался: — А мы... Куда? — Туда, где я храню свой ремень, — то ли пошутил, то ли всерьез ответил Симон. — Прошу вас. Гостеприимным жестом он указал на приоткрытую дверь. Внутри оказалась комната с плотно задернутыми шторами, подметающими пол. Отчего-то ясно было, что никто тут не живет — по крайней мере, так, чтобы каждый день. Кровать в углу казалась давно не тронутой — идеально натянутое покрывало, никаких вещей ни на, ни под. Кроме кровати, в комнате имелись старомодный шкаф, как в книжке про Нарнию, дряхлый на вид письменный стол, тяжеленный, наверняка из какого-нибудь магазина "Антиквариат для психов", и несколько книжных шкафов, полных самых разных книжек — и старых до ветхости, и новых, блестящих. Симон дал Егору оглядеться и, улыбнувшись уголком рта, чего Егор не заметил, напомнил: — Место для отступления еще есть. Нет? Похвально. Вставайте к столу лицом, снимайте джинсы, опирайтесь руками. Ваши полсотни — и я буду считать, что урок вы усвоили. Сколько?! Егор уставился на сумасшедшего старика, но тот выбрал именно этот момент, чтобы развернуться и скрыться в одной из соседних комнат, оставив его захлебываться возмущением в одиночестве. Вернулся он с ремнем в руках и застал Егора все в том же раздрае. Но время терпеливых ответов, оказалось, закончилось, потому что Симон глядел на него всего несколько секунд, прежде чем неожиданно строго упрекнуть: — Ну, сколько можно слабовольничать? Довольно растягивать. Ступайте к столу. Не послушаться было невозможно — мир перевернулся, и в нем вдруг показалось куда более постыдным отступить или приняться выкручиваться, чем сделать, что говорят. Холод в животе подмерз еще на пару градусов, пока Егор, стараясь ни о чем не думать, а особенно о том, что происходит прямо сейчас, пытался совладать с пуговицей на джинсах и найти язычок от молнии. А так ли плохо было бы вызвать полицию? Может, удалось бы договориться... Старый стол наощупь оказался теплым и шершавым. Постояв пару секунд почти вплотную и ощущая, как неприятно сковало ноги спущенными джинсами, Егор додумался все-таки сделать шаг назад, догадываясь, что подразумевалось что-то такое. На этом закипевшие от неадекватности ситуации мозги отключились, и все погрузилось в тихий гул, сделалось нереальным; будто он оказался в компьютерной игре. Просто какой-то там человечек. По-дурацки ярко представилась шкала жизней. Вот сейчас начнется, и полоска станет таять, пожелтеет, покраснеет, а потом все — "game over"... Искушение отключиться от происходящего было велико, но оказалось, что витать в облаках, пока тебя убивают, не очень-то возможно. Первый хлопок мозг еще пропустил, не связав с вспышкой режущего жара пониже спины, но уже на втором опомнился и, выкрутив подачу адреналина на максимум, осознал все происходящее разом. Стол шершавый, челка щекочет лоб, джинсы мешаются, заднице больно. Осознание это заполнило Егора целиком, заставив резко выпрямиться и самым дурацким образом схватиться за задницу. Ошалело оглянувшись, он уставился на Симона. — Слушаю вас внимательно, — вежливо произнес тот; вот кажется, что без насмешки, а на самом деле как будто бы с ней. Егор открыл рот, но так и не придумал, что сказать. Нелепость готового сорваться с языка возмущения казалась слишком уж очевидной. — Ну? — Ничего, — едва слышно буркнул он. Боль от ударов быстро сгладилась, превратившись в назойливый зуд — как если врезаться в угол стола случайно. Противно, но ничего такого. Симон приподнял бровь. "Ну и чего вы тогда ждете?". Пришлось развернуться обратно. Теперь, когда он примерно представлял, чего ждать, было проще. Невольно подсчитывая, сколько уже позади, он дошел до десятого хлопка и немного успокоился. Ладно, не так уж и страшно. Так и тянет между ударами растереть кожу, но можно терпеть. Симон явно никуда не спешил. Между ударами кусачая боль успевала смениться жжением, и к концу второго десятка Егор подумал, что зря паниковал — нет, ситуация, конечно, тупейшая, это еще постараться надо так влипнуть, но в целом... Еще несколько хлопков заставляли морщиться и переступать с ноги на ногу, но и только, а потом ремень вдруг ужалил так, что Егор от неожиданности вскрикнул и попытался выпрямиться, но Симон шагнул ближе и предупреждающе постучал костяшкой указательного пальца по столу. — Стойте смирно. Легко сказать! Новый удар оказался таким же сильным, и Егор с ужасом понял, что горло схватило назревающими слезами. Рефлекторно он крепче вцепился в стол, но не помогло — спустя еще пару хлопков боль совсем перестала расходиться, только наливалась силой. Ладони вспотели, и это напугало Егора сильнее, чем сама порка. Это он что, может все-таки не выдержать? Удар, удар. Выдохнуть получилось только рвано, преодолевая спазм в горле. Перед глазами поплыло. Ожидание нового удара заставило напрячься до дрожи в руках и задержать дыхание, но пауза затянулась. — Ну, что вы расклеились? — раздался спокойный голос. — Неужто так страшно? Смерти подобно? Возможность перевести дух вернула и возможность говорить, но Егор, не сумев ничего сформулировать, кроме глупого "нет, просто больно!", только упрямо дернул головой, вложив в этот жест все, что думал. Симон, казалось, главное уловил. — А чего вы ждали за воровство? Каково прегрешение, такова и расплата. Ну, соберитесь, осталось всего ничего. — Какое "ничего"! — возмутился Егор, недовольно вытирая лицо рукавом футболки. — Тоже мне "ничего"... Симон посчитал готовность возражать достойным поводом прервать паузу, и ремень вновь пошел в ход. Но удары стали будто бы слабее. Егор сдерживался, как мог, успевая кое-как вытирать упрямо набегающие на глаза слезы, но, к своему же удивлению, к последнему хлопку практически успокоился. Выпрямиться удалось не сразу — сначала пришлось отнять от стола подрагивающие ладони. — Вот и все, — буднично произнес Симон. — На этом, полагаю, неприятную часть нашего с вами знакомства можно считать завершенной. Егор, все-таки сумев выпрямиться, подтянул джинсы и, ощущая, как новая волна жара заливает щеки, красноречиво фыркнул. Смотреть на Симона он не решался — ну его... К чертям всем. — Направо по коридору ванная комната, умойтесь и спускайтесь, — предложил Симон. Простое "зачем" Егор формулировал так долго, что спросить не успел — дед уже ушел, оставив его одного. Ванная нашлась легко — оказалась приоткрыта. Внутри Егор сдержанно хмыкнул, окинув взглядом здоровенное джакузи, и тут же представил, как дед, утопая в пене, читает утреннюю газету. Что там читают пенсионеры? "Комсомольскую правду"? А на бортике — вставная челюсть. Картина подняла настроение достаточно, чтобы Егор, плеща водой в лицо, ощущал себя сносно. Не удержавшись, он даже сунул ладонь в джинсы и, нащупав горячую, кое-где будто загрубевшую кожу, поморщился и расстегнул пуговицу, чтобы оценить масштаб бедствия. Большое зеркало в пижонской раме показало красную, покрывшуюся странными пупырышками задницу. Краснота была где-то гуще, где-то уже сходила. — Ну что, блин, — обратился Егор к своему отражению, — что лучше — это или полиция? Дебил. Внизу Симон улыбнулся ему непонятно тепло и жестом пригласил к входной двери. Егор, почуяв близкую свободу, ускорил шаг, но дед не торопился. Пять метров до двери тянулись, как марафонская дистанция. — Давайте теперь о насущном, — предложил он. — Завтра у меня дела, не могу пригласить вас на искупление грехов. А вот далее — в вашем распоряжении. Приходите после четырех пополудни. — Это... В четыре утра, в смысле? Симон непонятно зачем похлопал его по плечу — мягко и почти ласково. — Нет, мой дорогой, в четыре утра извольте заниматься своими делами. Спать, к примеру. Недурное занятие для растущего организма. Егор, сообразив, какую сморозил глупость, предпочел заткнуться. На улице давно стемнело. Дурацкая идея навестить загадочного наркобарона пришла им уже в густых сумерках. Сколько сейчас? Мать в ночную, переживать не за что, но все-таки... Зябко поежившись, Егор уже выпалил было долгожданное "досвиданиявсегохорошего", но отвлекся на гудок машины. За воротами желтел украшенный шашечками глянцевый бок такси. — Адрес назовете в машине, — сказал Симон, и Егор, до которого дошло, отчаянно засмущался. — Э-э... Да это... Не надо, я как-нибудь... — "Как-нибудь" вы уже, — напомнил Симон многозначительно, но без осуждения. — А теперь давайте по-человечески. Ночь — плохое время для прогулок. Особенно здесь... Ну, до встречи, Егор. Уже в машине, стараясь не слишком ерзать, Егор подумал, что дед, вообще-то, ничего о нем не знает. Ни фамилии, ни адреса... И если сказать таксисту другую улицу, соседнюю, например, то никаких концов не найти. Отъезжая, Егор обернулся и несколько секунд хмуро разглядывал дом за высоким забором.