Игра в прятки

Отбиться от поручения "посидеть, последить за Тарасиком" Руслан не смог. Мягкости не хватило, а жёстче отстаивать своё право поехать, наконец, домой и заняться обычной, приличной, полной заслуженных удовольствий жизнью он не мог — не после того, как Симон воспринял в шутку брошенную фразу. С него сталось бы обидеться, а этого Руслан не хотел. Они и так пережили непростые времена. Смотреть "за Тарасиком" не требовалось: Симон отправил его вздремнуть порцией гипноза, и ближайшие часов восемь тому предстояло спать сном младенца — совершенно, к счастью, молча. — Дитя что человеческое, что наше утомляется быстро, — объяснил Симон. — Пусть отдохнёт. На свежую голову, глядишь, и поприятнее будет жить. И ему, и нам. Следить за спящим под гипнозом было все равно что следить за аквариумными рыбками, так что Руслан догадывался, что Симон не о мальчишке печётся, а зачем-то хочет сделать Руслана свидетелем взбучки, которую получит Егор, что, на его собственный взгляд, было излишеством и тратой времени. В том, что слушать не очень-то хотелось, Руслан признаваться себе не спешил и, пытаясь отвлечься, устроился в библиотеке. Она же была и кабинетом Симона — просторная и будто крошечная одновременно комната с двумя маленькими окнами, с рядами иссохших шкафов и парочкой кресел, полинявших от старости, но сохранивших скелет красного дерева. В одном из них Руслан и устроился, нагло притащив с собой остатки крови — подостывшей, но по-прежнему пряной. Полистал ленту, то и дело прикладываясь к бокалу (дурацкий граненый стакан он, конечно, заменил на что-то поприличнее) и нехотя прислушиваясь. Ему довелось как-то раз застать сцену расправы, но тогда Симон попросту всыпал своему новенькому потомку ремнём — больше, казалось, от неожиданности и досады на очевиднейшую глупость, потому что основную часть процесса составляли вздохи и восклицания. Все остальные выходки Егора — а ими, как шутил Симон, можно было бы заполнить календарь праздников не хуже церковного, — Руслан или не заставал и выяснял, что учудил братец, только послушав Симона, или заставал самый конец — взъерошенного, то есть, сердитого Егора, изображающего смертельную обиду и вселенские страдания. Чутьё, однако, подсказывало, что сегодня он услышит если не всё от и до, то значительную часть. Охапка розог в руках Симона, когда они поднимались наверх, внушала уважение и смутное облегчение, что он сам, Руслан Серебров, от участи терпеть подобные экзекуции избавлен. Лента кончилась; из гольф-клуба прислали письмо с искренними сожалениями и анонс ближайших событий, из “Бэрримора” — напоминание о платеже в следующем месяце и предложение повысить тариф до уровня “Суперплатина”. Чем это, интересно, отличается платины, за которую он отдает стоимость маленького поместья каждый месяц? Совсем ошалели со своим капитализмом… Руслан написал Катерине, но она не заходила в сеть уже несколько часов. Сверху не доносилось никаких звуков. Руслан поднялся, не выпуская бокал. Пробежался пальцами по корешкам книг на ближайшей полке, как по клавишам пианино. Любовь к порядку здесь, в этой части дома, изменяла Симону. Всё жило вразнобой. Джек Лондон, Байрон, Большая советская энциклопедия, выцветшие журнальчики для домохозяек (тайная страсть Симона, не иначе), Сервансес и Буало, Шекспир и тонкие корешки “Мурзилки”, Дюма и Уайльд, “Психопатология обыденной жизни” Фрейда… Руслан полистал Лондона и отложил. Открыл наугад журнал для домохозяек — попал на рецепт сливового пирога. Наверху вскрикнули. Руслан кинул журнал на стол, допил кровь и ушел на кухню — вымыть посуду. Занимался он этим исключительно редко, предпочитая оставлять хлопоты тем, кто обогащается на его платиновом тарифе, но хотелось найти дело рукам. Грязной посуде, конечно же, неоткуда был взяться в большом количестве, и управился он за пару минут. Шум воды все-таки смог приглушить звуки, но тишина вернула всё на свои места. Свиста прутьев, конечно, было не расслышать, а вот стенания стали отчётливее и чаще. Короткие вскрики перемежались с глухими стонами, позволяя очень ясно понимать, с какой частотой опускается держащая розгу рука. Руслан скривил рот, дернул плечом; сходил убедиться, что вампирёныш сладко спит в гостевой спальне на первом этаже, раскинувшись почти трогательной звёздочкой, только рот то и дело подергивается, словно пережёвывая невысказанное. Рюкзак Тараса лежал у кровати, аккуратно прислонённый к ножке. Новый крик прозвучал неожиданно громко — Руслан невольно поднял голову, пытаясь угадать, что творится там, наверху. И словно отвечая этим мыслям, его вдруг позвали: — Руслан. Поднимись, дорогой. В комнате Егора он никогда не был. Раньше комната была ничьей. Широкая скрипучая софа, помнящая больше, чем любой из смертных, у окна — стол с пятном от утюга, на котором осенью в пятнах солнца сушили яблоки. Отчего-то Симон любил эту традицию, как любили её и в человеческом доме Руслана. Во что превратил комнату братец, он не знал. Руслан остановился на пороге. Горела настольная лампа — немощная, но старательная. Освещала ворох листьев и мелких веточек на столе и ярко-желтый треугольник на стене. Знак “Ведутся дорожные работы”. Настоящий, с металлическим отблеском. Продукт, видимо, дурости и клептомании. Симон стоял у стола и неторопливо избавлял одну из веток от редких листиков и лишних сучков. Руслан встретился с ним взглядом. — Подержи Егорушку за руки, — спокойно попросил он. — Живее управимся. — Симон… У вас есть гипноз. У вас есть, в конце концов, слово патрона. Просто скажите ему лежать смирно. Симон управился с первой и второй розгой, сложил их вместе. — У нас есть свои договорённости. Я обещал Егору не использовать принуждение без крайней необходимости. — Знаете ли, — не сдержался Руслан, — в таком положении тоже ощущаешь себя, как бы это сказать… Принужденным. Симон взглянул на него прохладно и вскользь. — Я ведь уже попросил, Руслан. Ищешь место для разговора по душам — подожди немного. Вижу, накопилось у тебя достаточно. Руслан заставил себя прикусить язык и, чтобы не смотреть больше на Симона, нехотя окинул взглядом Егора. Вымотанный, взмокший, он прятал лицо в подушке и тяжело дышал. Он, видно, давно тут не бывал — софа была голая, ничем не застеленная, будто музейная. Где-то в изножье валялось скомканное шерстяное одеяло — и всё. Розги Симона следы оставили внушительные — взбухшие, много раз наслоившиеся друг на друга. Тихо свистнуло разноголосье прутьев, предупреждая. Песня была не по нему, но Руслан всё равно ощутил неприятный холодок. Затягивать смысла не имело. Он опустился на одно колено перед софой, отнял у Егора подушку и отшвырнул; перехватил его за руки, крепко сжав запястья. Егор напрягся, но не дёрнулся. На Руслана он не смотрел. Симон переложил прутья в левую руку. — Продолжим, Егорушка. С Егором он говорил куда теплее — но это, видимо, была единственная конфетка к невкусному обеду, потому что засвистели прутья что надо. Руслан подметил, что удивлён. Он был почти уверен, что Симон не заставит младшего потомка слишком уж страдать, но розги взрезали воздух снова и снова, чтобы в конце концов опуститься ниже, на бёдра, и Руслан не заметил, чтобы Симон хоть раз придержал руку — даже когда Егор взвыл и глухо разрыдался, уткнувшись лбом в давно намокшую ткань софы. Дергаться он перестал, но в руку Руслана теперь вцепился сам. Руслан пожалел, что не убрался вовремя, и почти — почти — посочувствовал идиоту, вынужденному расплачиваться за неумение вовремя нажать тормоз. Кретин. Ездил бы на машине, как все нормальные люди... И не люди. Тишина сменила свист в одну секунду. С тихим шелестом упали на пол потрёпанные прутья. Симон вздохнул, будто действо это утомило его чрезвычайно, нахмурился, разглядывая результат своих трудов. Покачал головой и принялся собирать разбросанные по комнате листочки и ошмётки коры. Аккуратно, с вниманием аптекаря. Всхлипы тише не становились, и он в конце концов цокнул: — Ну мой ты дорогой! Всё, что заслужил, тебе выдано, а сверх не полагается. Не надо уж так убиваться. Головы лишиться, уж поверь, хуже. Егор в ответ только выдохнул судорожно и, отцепившись от Руслана, спрятался лицом в руках, кое-как сложенных одна на другую. Руслан встал и скривился, пытаясь осознать, какой процент на его ладонях теперь слёз, а какой — соплей. Отвратительно. Сочувствие испарилось, сменившись привычным смутным раздражением. — Я больше не нужен? — спросить без колкой иронии не получилось, и он сразу же за это расплатился: Симон вручил ему ошметки веток и парочку неиспользованных, ещё вполне весёлых, и велел: — Приберись, будь добр. — В агентстве “Бэрримор” отличные сотрудники, Симон. Клининг в услуги входит. — А как приберёшься, погрей крови... И пирожок какой-нибудь сделай. — Чего сделать? — опешил Руслан. Это было уже чересчур. — Что по душе, то и сделай. Плетёнка с яблоками у тебя чудесная. — Симон незамысловато вытолкал его в коридор, а сам оглянулся. — Спускайся через полчасика, Егор. Дел у нас, прости, много, некогда дуться. Рыжая макушка осталась безучастна. Настаивать Симон не стал. Прикрыл за собой дверь и поймал взгляд Руслана. — Ну что ты на меня так смотришь? Сам понимаешь, крови ему вдоволь я дать не могу — у юности память коротка, ничего не запомнит, как всё заживёт разом. Но не совсем же без сладкого оставлять… — Егор к сладкому равнодушен после обращения. Всё равно ничего не почувствует. — Русланчик, вот ты умница такой, а иногда как скажешь… — Симон приобнял его за плечи, легко перешагнув крошечную скрипучую бездну, которая наметилась между ними. Не море — лужица, но неприятно. — Дело ведь не в одном только вкусе. Уж тебе ли не знать… Скажи вот мне, что ты в своих кулинарных изысканиях не воспроизвёл ещё всё то, что в доме отчем готовили. Матушкино, прабабушкино… В другом сладость жизни, мой драгоценный. Не в самих пирогах. В другом.