Игра в прятки

Если бы он был человеком, яблоки были бы кислые, сочные, покрытые липкой подтаявшей карамелью. А тесто, наверное, было бы сладким. Но вкусы ушли; ему будто навсегда заложило нос. Он будто жевал кусок подслащённой резины и всё ждал, что проступит что-то еще — кислинка, корица, мёд. Запах, правда, был что надо. Егор вспомнил, что в его бытность человеком в доме Симона всегда что-то готовили. Симон, видно, припрягал к работе то Руслана, то Катерину, потому что их — не шибко довольных, но и не бунтующих — Егор обычно заставал у плиты. Абсурдность этого спектакля дошла до него сильно позже. Вот только что. Что, интересно, думали остальные? И что говорил им Симон? "Сегодня придет тот мальчик, который моет тут полы и пересаживает ёлки, свари-ка ты, Русланчик, борщ?". Легко было представить, каким взглядом отвечал Руслан и в каком гробу видел и борщ, и поварёшки, и фартучек в цветочек. И всё-таки они подчинялись. Вытаскивали на сцену декорации. Расставляли в кукольном домике игрушечную посуду, подавали еду, которая им и в горло, наверное, не лезла. Не всем уж точно. Катерина вот сладкое любила, восприятие не испортилось, ей повезло. Но Егор помнил, что еда в доме бывала разная. По крайней мере, Симон не раз звал его к столу, прежде чем отправить отрабатывать "должок"; или после. "Нет, Русик, борщ был на той неделе, давай-ка на этой бифштекс и профитроли". Егор представил, как скрипит зубами Руслан, и фыркнул. Дурацкая шарлотка не имела толком вкуса, но он всё равно объел её с одного края, облизал пальцы и вытер о футболку. Прошёлся до холодильника, стиснув зубы, вытащил банку колы — сам оставил когда-то давно, а своровать её и некому. Была смутная надежда найти в холодильнике кровь, но он догадывался, что ждёт его облом — хрена с два дед позволит ему расстаться с синяками так скоро. Значит, кровь под строгим его контролем. Ну и пошёл он. Егор, как вампир "несовершеннолетний", кровь от Комитета еще не получал. Его пайки принадлежали Симону, но обычно не составляло труда сунуть десяток пакетов в рюкзак и привезти в крошечную студию, которую он снимал. А теперь он в тупике. Уйти не светит — Симон явно решил держать его под боком; кровь не светит тоже. Настроение, приподнявшееся было, стремительно рухнуло. Егор вообще ощущал себя на американских горках. От невыносимости всего на свете выть хотелось, когда машина только подъезжала к дому, когда он ломал проклятые прутья, когда казалось, что с него кожу живьём снимают; и накатывало пьянящее, ни с чем не сравнимое облегчение, когда становилось понятно, что казнь не состоится или состоится не сегодня, что шанс, вообще-то, есть, или когда там, наверху, всё наконец закончилось, или когда он спустился и понял, что дом пропах пирогами, а не оказался выстывшим и равнодушным. Он почему-то всегда ждал от Симона равнодушия. Каждый раз после того, как он получал порку (что, к стыду его и возмущению, происходило в первые пару лет после обращения достаточно часто), случалось вот это хрустальное мгновение тишины — кончились нотации, кончилось и наказание, а новый разговор ещё не начался. В это мгновение искушение навсегда хлопнуть дверью становилось невыносимым. Он почти успевал убедить себя, что произошло непоправимое, что дед — чёртов садист и психопат, ещё и вампир, и хватило бы, наверное, всего раз получить подтверждение. Хоть раз бы Симон не заговорил с ним после, не пришёл сам мириться, не потрепал по волосам... А он всегда приходил. Или не приходил, оставляя его перебеситься, но маячил всё время где-то рядом; или не маячил, а сидел — в кресле с газетой, за столом с планшетом, в шезлонге под сиреневыми кустами... Вот и сейчас. Егор знал, что Симон в гостиной, и понимал, что явиться придётся, но тянул время и внутри себя отчаянно желал, чтобы Симон сам позвал его, и желательно с извинениями, потому что сегодняшняя порка была в разы хуже предыдущих. Рвать отношения насовсем не то чтобы очень хотелось, но хотелось держать эту возможность в голове. Ведь если он всерьез захочет уйти, никто не посмеет запретить. Он может, в конце концов, обратиться к Павловичам и сказать, что он недоволен своим патроном, пусть подберут нового... Или можно сбежать. Он с горьким наслаждением перебирал в голове варианты, когда из гостиной донеслось: — Я отсюда слышу, как ты дуешься! Иди уже сюда, страдалец. Егор остановился на пороге, глянул недовольно. — Это императив! — А ты хотел, чтобы я ради тебя обязательно вставал, шел, утруждался? — Симон устроился в темно-рыжем, лисьего такого цвета кресле, закинув ноги на такой же яркий пуфик, и поглядывал насмешливо из-за стеклышек-прямоугольников. — Совсем старость не щадишь! Егор закатил глаза. Приказ он, в общем и целом, выполнил, мышцы не ныли больше, требуя слушаться, и он хотел уже развернуться и удалиться, хоть куда, но подальше, но Симон понял, видно, что-то по его лицу и всё-таки встал. Егор сунул руки в карманы, упрямо сжался, когда Симон ласково обнял ладонями его голову и поцеловал в лоб. Что-то подмёрзшее трескалось и таяло. Сдаваться так просто не хотелось. Егор вывернулся. — "Спускайся через полчаса" тоже было императивом. — Ну, прости, родной. — Мне нужна кровь. — Утром — обязательно. — Мне больно! Симон — конечно же — жалобу проигнорировал, только брови удивлённо вздёрнул. А как, дескать, должно быть? Приобнял за плечи, завёл в гостиную. — Нам бы с тобой, Егорушка, поговорить про твоего этого... Тарасика. Знатно он меня впечатлил. — Нормальный он. — Ты попробуй поглядеть на это другими глазами, — предложил Симон, похлопав его по плечу. — Ты пока смотришь, как человек смотрел бы. И с точки зрения человеческой Тарас твой, конечно, заноза, но не чума. Человеческий век краток. В самом худшем случае сколько он успел бы крови попортить миру за свои несколько десятилетий? Немного. А может, и остепенился бы, женился, деток завёл. Ходил бы с сыновьями на рыбалку, за зайца учил охотиться... — Никто такому не учит сейчас, — буркнул Егор, понимая, что лжёт; это его такому не учили. Некому было. — Да уж не придирайся... Симон вернулся в кресло, а Егор оказался перед выбором: сохранить гордость и попытаться усидеть в таком же, распрощаться с гордостью и улечься на диван или отринуть выбор вовсе — остаться стоять. Егор выбрал последнее, облокотившись о спинку. — Так вот, о чем это я? Видишь ли, даже окажись Тарас человеком не самым лучшим, время решило бы эту проблему. А если он у нас теперь в жизни вечной, то и сроки пребывания его в этом мире бренном не ограничены. Если бы всё шло как положено, ты бы сперва к нему присматривался пару лет. Глядел бы, хороший человек или нет, надёжный или нет, хочется с ним рядом вечность провести или как-то не очень. Понимаешь? Ты ведь сам на его месте был, уж сообрази. Егор хмыкнул и наконец посмотрел на Симона прямо. Никакого равнодушия, которого он опасался, конечно, не было. Дед выглядел уставшим разве что, но смотрел привычно — по-доброму. — То есть вот когда тут всё это было... Руслан с борщами, все эти чаепития... Когда я тут вас горбатился... Вы меня оценивали? — Можно и так сказать. Нет, поначалу мною руководила любовь к справедливости. Сам посуди: пришёл какой-то мальчишка, набедокурил и собирался смыться, пьяно хихикая. Тут, уж извини, грех было ремня не всыпать. О молодёжи я, ты знаешь, не лучшего мнения! — То есть я сам лох, что согласился? — Тогда я понял, что ты не лишён совести, — шутку Симон не поддержал: ответил очень серьёзно, даже очки снял. — Мало какое качество так же важно для вампира, Егорка. Человеку без совести в вечной жизни делать нечего. Вот и скажи мне: есть у твоего Тараса совесть? Пришлось хорошенько подумать. Рентгеном морально-нравственным Егор не обладал. Выглядит Тарас совестливым человеком? — Ты не головой думай, — подсказал Симон негромко. — Сердцем думай. В нём твоя кровь, ты с ним пару денёчков прожил рядом — должен был впечатлиться и что-то сообразить. — Ну... Думаю, да. — Хм... — Только он, наверное, не скажет... Не покажет, точнее. — Ну это-то не беда, — улыбнулся Симон. — Ты у нас тоже иногда покажешь такое, что хоть стой, хоть падай. Руслана ты, кстати, чем раздраконил? — В смысле? — спросил Егор и тут же понял. Щеки обожгло. Симон, конечно, не мог не заметить. — Неважно. Это к делу не относится. — Ну не относится так не относится, — не стал спорить Симон. — Вот что, Егорушка... Расскажи мне о Тарасе. Всё, что успел узнать про него. Всё, что почувствовать успел. Подумаем, как чудовище это кусачее приручать.