Игра в прятки

Егор искренне считал, что ни за что сегодня не уснёт: не дадут нервы, тревога и, что уж там, пульсирующая пониже спины боль — но вырубился, едва вытянувшись на диване в гостиной. Может, его убаюкала тихая морось за окнами, может — негромкие шаги Симона, под которыми поскрипывали древние половицы, но глаза он открыл уже утром и обнаружил, что дождь так и не перестал; и что его ночью, как ребёнка, укрыли клетчатым шерстяным пледом. Первым пришёл голод, второй — боль, и Егор тихо цыкнул. Вот был бы у него, как у Руслана, собственный слуга — можно было бы царственно велеть ему принести пачку крови. И пачку чипсов... Нет, лучше бургер. Голод до сих пор обманывал. По старой памяти тянуло на знакомое, хотя Егор знал уже, что утолить голод может только кровь. За ночь регенерация избавила его от незнакомой прежде режущей боли, вспыхивающей так остро, словно кто-то продолжал махать невидимой розгой, и оставила знакомую — нудную, гудящую. Егор знал, что пара глотков крови сделает жизнь лучше, а стакан — бесповоротно лучше. Придётся встать. Поднялся он еле-еле, недовольно кряхтя, завернулся в плед. На кухне, кажется, разговаривали. Бархатный дедов гул он узнавал, а второй голос... — ...имба, — заключил Тарас, шлепком переворачивая белую шашку вверх дном. — Говорил же: надо было сотку ставить. — Не люблю азартные игры. — Симон мирно передвинул свою чёрную шашку вперёд. — С врагами играть удовольствия мало, а друзей обирать — кощунство, на мой взгляд. — Да нормально. Сегодня ты, завтра тебя. Че такого? — Как вы серьёзно на жизнь смотрите... А ход заканчивайте: нельзя не есть. — Да ну? Всегда было можно! — Да нет уж. — Хуйня, мы с бабкой кучу раз играли! — И она, небось, вас обыгрывала? — добродушно рассмеявшись, Симон собрал с доски несколько своих шашек и высыпал перед Тарасом. А после, загнав тем самым его "дамку" в ловушку, забрал и её. — Ага, — Тарас откинулся на спинку, недовольно скрестив руки. — Мухлевала прям как вы. Что за левые правила?! — Не сдавайтесь, — подбодрил его Симон и, подняв взгляд, улыбнулся Егору. — Чего ты на пороге, дорогой? Заходи. Завтрак в холодильнике. Как ты себя чувствуешь? — Лучше всех, — буркнул Егор. Тарас оглянулся на него, непонятно чему ухмыльнулся и кивнул. Это было, видимо, что-то типа "привет", ничего больше, но щеки все равно потеплели. Не счел же Симон нужным просвещать Тараса насчет порядков, которые тут у них установились? Хотя Тарас и так уже видел всё, что только можно... На всякий случай ответив Тарасу таким же многозначительным кивком, Егор доковылял до холодильника и вытащил пачку крови. Вскрыл прямо ножницами, как пакет деревенского молока, какие продавали в самых задницах мира — хлипкие, похожие на лежалые бандероли. Наливать из них было неудобно, в детстве Егор никогда не справлялся. Мать ругалась. Донорские пакеты были удобнее. Егор опрокинул в себя порцию целиком, в который раз за последние годы удивляясь, как может кровь, настоящая, человеческая, солёно-ржавая, ощущаться настолько нормально. — Блевать не тянет? — Тарас, наверное, удивлялся еще больше. Егор выкинул пакет в мусорку под раковиной и выпрямился, ощущая, как организм живо принимается за регенерацию. Фух, наконец-то. — А тебя? Сам же пробовал. — Не понял ещё. — Тарас сгреб с доски пару шашек Симона, но уже понимал, что выигрыш ему не светит, и выглядел заскучавшим. — Пока ощущается, как лажа какая-то. Типа как у беременных, которые мел жрут… Да всё, нахуй позориться, — он откинулся на спинку стула. — Что же вы так слабы духом, Тарас? — пожурил Симон. — Проигрывать, знаете ли, тоже полезно уметь! — Я умею: нахуй, говорю, позориться. — Его никто никогда не обыгрывает, кроме Родиона, — посчитал своим долгом поддержать Егор. — В карты тоже, вообще гиблая затея. Если только в “Пьяницу”, там на везении всё… — Бабка моя обыграла бы. Она в девяностые у какого-то хуя с золотым зубом так Мерседес выиграла. Симон улыбнулся. — Может, и не зря великие умы задаются вопросом, что есть характер человека — воспитание или гены? Сила характера, кажется, ваша семейная черта. — Мы не родственники, — будто бы равнодушно признался Тарас. — Бабка мать удочерила, так что хуй пойми, чьи там гены. — Тарасик, ну сколько можно сквернословие слушать? Прекращайте, бога ради. — А что, — криво ухмыльнулся он, — за это тоже казнят? — Да бог с вами. — Поднявшись, Симон ласково потрепал Егора по плечу — точно не извиняясь за вчерашнее, но хотя бы показывая, что он вроде как переживал. Егор никак не отреагировал, но было приятно. — Это, в сущности, мелочи. Ну куда за них казнить? Вас, Тарас, хочется исключительно в угол поставить или отшлёпать, как дитя неразумное. Что же вы так скверно себя контролируете? Ну, мальчики, вы найдете, чем заняться до ужина, — продолжил он, не обращая внимание на возмущение, которое отразилось на лице Тараса, — а у меня дела… Днём Камиль заедет, а вечером все наши… Только Русланчик что-то пока не отвечает. Занят, наверное. Он вышел, оставив “мальчиков” вдвоем. Тарас уставился на Егора. — У вас тут фетиш у всех какой-то? Кайф ловите от этой темы с поркой? — Нет. Деду просто лет… Да хрен знает. Много. Он, типа, как это… Старой закалки. — Я не соглашался в этих ваших играх извращенских участвовать. — Ну приду… — Егор осёкся и переделал императив в нейтральное: — Придётся придумать что-то вместо “хуя”. Он снова заглянул в холодильник. Кровь приятно согрела, но человеческой еды еще хотелось. В холодильнике ничего человеческого за ночь не добавилось. Егор стащил с полки единственную банку колы, открыл. И понял, что Тарас всё ещё смотрит на него, дожидаясь продолжения. — Да что? Я серьёзно. Дед мат не любит. Не беси его — и всё. Блин, опять… Прости. Хочешь — беси, право твое, это не приказ. И не будет он тебя бить… Ну, гипноз наложит, если совсем достанешь. — То есть в этой вашей семейке только ты пиздюлей отхватываешь? Способность Тараса задавать раздражающие вопросы не могла сравниться, наверное, ни с чьей ещё. Егор прислушался к шагам и, удостоверившись, что Симон ушел в кабинет на втором этаже, прошипел: — А хуле ты, блять, со всеми с такой претензией разговариваешь?! Будто тебе денег все должны. Заебал, если честно. — Да нет у меня претензий, — сказал Тарас с таким прозрачным равнодушием, что за ним угадывалась зреющая бомба; пальцы его постучали по столу, и еще, и еще. Сидеть спокойно он умел плохо. Вечно ерзал, дергался, вертел что-то в руках. А тут застыл — только пальцы и выдавали напряжение. — Вообще никаких претензий, говна ты кусок. Кроме той, что ты тормоз от газа не отличаешь и в рот ебал скоростной режим. — Ты выперся на проезжую часть, уткнувшись в свой сраный смартфон! — Да похую. За такое сажают. — А ты мог бы сдохнуть уже! — Ну сдохну через три дня, не плачь. — Ты… — Егор задохнулся комком возмущения, аргументов и невнятного рычания, которое рвалось наружу. Он издевается?! Сказать хотелось так много, что Егор с полминуты смотрел в нагло сощуренные глаза, тяжело дыша, и в конце концов выдал на одном дыхании: — Знаешь?! Вообще-то, блять, мы тут все стараемся сделать так, чтоб ты не сдох, а ты, по ходу, хочешь обратного. Ну так, блять, реши уже, чего ты хочешь! И это, блять, тоже не приказ! Хочешь сдохнуть — дай Симону повод. Не знаю, курьера покусай! Если тебе это всё нахуй не надо и вечная жизнь тебе не всралась. Так понятно?! С курьером ебись как хочешь, это тоже не был приказ. Вообще — делай, блять, что хочешь. Он сжал жестянку с колой так, что залил пол. Хотелось закончить едким “вытри”, пусть бы хоть пользу какую принёс этот придурок… Но Егор заставил себя промолчать, швырнул жестянку в мусорку и ушел во двор, уже догадываясь, что через пару минут, когда он остынет, станет невыносимо стыдно.

***

Просьбу Лео выполнил — не сказал ни слова за всю дорогу до апартаментов. Руслан старался смотреть на дорогу и никуда больше; сбросил звонок от Симона и не стал ничего писать, между напряжением сейчас и извинением после выбрав последнее. Достаточно остывшим он ощутил себя уже на парковке — и тогда же наконец заметил, что человека на сидении рядом бьёт мелкая дрожь. — Замерз? Лео качнул головой, с трудом разлепил губы, собираясь, очевидно, выталкивать бесполезную ложь: — Всё в пор... Жестом его остановив, Руслан заглушил мотор. — Не надо красоваться. Ты в синяках, обескровлен и дрожишь. Едва ли это "всё в порядке". — Если Лео и имел что-то возразить, то воздержался. Он даже ремень безопасности не отщелкнул. Так и сидел, прислонив висок к окну. Руслан окончательно загнал в конуру цепного пса и ровно проговорил: — Я хочу, чтобы ты поднялся со мной. Ты не против? Вопрос был неуместный настолько же, насколько нелепо прозвучал в ответ тихий смех. Совсем не тот, что обещали прежние мягкие улыбки Лео. — Вы приемлете отказы, Руслан Астафьевич? Руслан мог бы сказать: закрой рот и поднимайся в квартиру. Мог бы велеть не ёрничать. Мог бы и смолчать, посчитав шпильку слишком мелкой, или ответить подобной. Но Лео спрашивал по-прежнему дружелюбно. В его словах не было наглости. Он, можно сказать, искренне интересовался положением дел и имел на это право, потому что прошлое "нет" обернулось для него — по его дурацкому размышлению — скоропостижным увольнением. Выбрать между "конечно, я принимаю отказы, я же не сумасшедший" и "я тебя не выгонял, это ты сам надумал черти чего и поехал мыть алкопритон" Руслан не смог, поэтому ответил лаконично: — Я не могу тебя принуждать. Можешь отказаться. Отвезу тебя домой. Лео наконец щёлкнул ремнём безопасности. — Мне всё равно... Я поднимусь, если вы хотите. Всё повторялось, будто они вернулись в несколько часов назад. Тишина, жёлтая тряпка, забытая на скамейке, целлофановый пакет на кухне — кидаться с балкона пирожными Руслан, конечно, утром не стал. Вспомнилась не к месту любимая присказка Симона: в Кёнигсберг через Камчатку. Можно, говорил он, и в Кёнигсберг через Камчатку добираться, только зачем? Они, кажется, проделали именно такой крюк. — Сходи в душ и позавтракай. Идею осторожничать с распоряжениями Руслан откинул, толком не рассмотрев. О чем тут думать? Лео — человек. Ему нужен завтрак. А Руслану нужно, чтобы он смыл с себя даже дух отвратительного жилища Швецова. — Вам будет удобно? — забеспокоился Лео. — Это ведь ваша ванная... — Плюнуть в моё зеркало собираешься? — Нет. — Тогда не задавай глупых вопросов, пока я... Он не договорил, но Лео, сделав к ванной пару шагов, с аккуратным любопытством уточнил: — Могу я спросить, какого рода угроза пришла вам на ум? — Нет. — Ладно. Дверь закрылась с деликатным хлопком. Противоречивых желаний стало еще больше. Встряхнуть идиота, который потащился работать в притон. Отмыть собственноручно, чтобы ни единой клетки чужой блевоты не осталось. Вытрясти из Леонида Полякова душу и узнать, кто он, узнать всё от имени первой учительницы до размера ноги. Улыбнуться его изумительному умению взмахнуть рукавом у черты допустимого. "Могу я спросить"... Первым делом Руслан переоделся и воспользовался краном на кухне, чтобы смыть остатки чужой крови. Руки он вытер еще в машине — спасибо привычке возить в бардачке пачку салфеток. Двадцать первый век сотворил на благо всеобщей гигиены многое. Потом — разобрал доставку, выложив на широкие блюда несколько потерявшие аппетитный вид брускетты. Погрустневший базилик так резал глаз, что Руслан в конце концов принял решение заказать всё заново, но успел только открыть приложение. Лео закончил в ванной и, аккуратно протиснувшись к столу мимо него, взял одну брускетту и стал жевать, не смутившись нетоварному виду зелени. Значит, к черту доставку. — Чай? Кофе? Горячий шоколад? Лео взглянул на него так, будто Руслан без предупреждения перешёл на французский. Руслан сухо улыбнулся и перевёл: — Трава, заваренная кипятком? Измельченные бобы, приготовленные в медленно закипающей воде? Измельченные бобы с сахаром и маслом, приготовленные на молоке? — Простите. Просто слишком непривычно. Думаю… Меня порадует всё, что вы перечислили. Закатывать глаза Руслан не стал — просто, отвернувшись к полкам, достал ковшик, турку и прозрачный чайник. Всё так всё. Его манёвр Лео разгадал не сразу — человеческая пища увлекла его, сделав достаточно ненаблюдательным; но когда по кухне разлился одновременно аромат тёплых яблочных шкурок и лимонной цедры, кофейной горечи и топлёного шоколада, вскинул голову и стремительно залился краской. — Ваше с… Руслан Астафьевич… — Что? — Я понимаю, почему вы решили поступить так, но это… Неловко. — Неловко работать у конченого кретина и подтирать за ним. Повисла тишина. Руслан не оборачивался — помешивал шоколад в ковше. — Роберт не так плох. Ложечка нервно звякнула о стенки ковша. Лео тихо вздохнул и — так представилось Руслану — ссутулился. — Вы, наверное, не поверите мне, но я в самом деле… Не был против. “У тебя явно проблемы с головой”, — чуть не произнес Руслан, но молчание его звучало, должно быть, красноречивее слов, потому что Лео повторил непонятно зачем: — Простите. Сейчас я, пожалуй, жалею, но тогда… Наверное, я переоценил… Себя. — Хочешь избавиться от шрама? Руслан не ожидал, что спросит. Наполнив три чашки, он поставил их на поднос и опустил поднос на стол. Лео смотрел на него, забывшись и не отводя взгляд, и спохватился, только когда Руслан посмотрел в ответ — спохватился и уткнулся в ближайшую чашку — с шоколадом. Нервно притянул её к себе. — Я… Думаю, что эта вещь заживёт сама. — Не заживёт. Контур останется. Будешь носить на себя его имя и видеть каждый раз, когда надеваешь или снимаешь рубашку, ходишь в душ, ложишься с кем-то в постель, — беспощадно перечислил Руслан. Лео, и без того бледный, не мог стать еще бледнее, но, кажется, стал. — Я не понимаю, что вы предлагаете. — Я дам тебе крови. Твоя рана затянется. От тебя потребуется одна простая вещь — не умирать в ближайшие часы. Лучше — в ближайшие сутки. Лео молчал долго. Невыносимо долго. И прочесть по его лицу не получалось ровным счётом ничего. Как бы ни обучали сотрудников “Бэрримора”, непроницаемость они осваивали на отлично. Наконец Лео обнял чашку ладонями и тихо произнес: — Если это вас не затруднит.