Другие танцы

— Сегодня я убил четверых, эйфедже, — тихо выдыхает Шемер, зарываясь пальцами в рыхлую влажную землю. Она здесь рыжая, ржавая, как глина. Южане говорят, это оттого, сколько крови пролилось здесь, на границе, когда Риетт век назад захватил сначала Мон-Сери, потом — Людрен, а затем и Дроа, продвигаясь всё дальше и дальше, к Кюэру. Три страны, некогда свободные, на имперских картах давно зовутся Южным Риеттом, но, высадившись на берег четыре месяца назад, Гаттар строго наказал всем саарским командирам, послам и гонцам называть здешние земли старыми именами. «От лица Сааре мы благодарим вас, граф, за тёплый приём в Дроа». «Сааре ценит поддержку Людрена, капитан». «Каждому монсерскому лорду, что выступит со своими людьми вместе с нами, будет обещана протекция саарского ахшада — на время войны и на время мира». У него хорошие советники, у его брата. — Ещё четыре, и это… пятьдесят семь человек с тех пор, как начались бои, — говорит Шемер. Его доверительный шёпот подхватывает имбирно-вересковый ветер, уносит к северу. — Ты говорил, что на войне сбился со счёта, но я пока всё ещё веду его. Он сжимает пальцы, и земля крошится под ними. Та же земля, по которой ступал Йорген, возвращаясь в Риетт. Зачем?.. Зачем он вернулся сюда? В этот жестокий, неблагодарный край, где он не знал ничего, кроме подчинения и войны. Почему не отправился на Север, где Шемер мог найти его позже? О, он бы добрался до самого Рюгдхольма — вплавь, если бы потребовалось. Переплыл бы северное море, как когда-то в юности переплыл пролив ради столичных песен о подвигах юного ахшеде. Разве не верил его эйфедже, что Шемер сделает не меньшее ради него?.. Он долго пытался понять Йоргена. Сначала в Кёпю-Бахри, хороня отца и спрашивая себя снова и снова, что пошло не так в тот вечер? Убил ли его Йорген в самом деле? И если убил, то почему именно тогда? Почему не раньше, когда узнал о восстании на Севере? Почему не в первую встречу с ним? К чему тянул так долго? Его не удивили известия о том, что Йорген был послан в Сааре шпионом — нет, вовсе нет. Он всегда чувствовал, что его история нескладна, что его молчание о плене скрывает нечто более сложное, более громкое, чем просто боль, о которой хочется забыть. Когда они с Гаттаром обсуждали на свадьбе бойцовские зрелища в Кюэре, Шемер внимательно вслушивался в осторожные слова, смотрел на Йоргена, считывая язык его тела. Всегда дававший прямые ответы, его эйфедже увиливал, отвечал туманно. Шемер знал, что Каеси тоже слушает, тоже смотрит. Потом пришли письма: Мераб сделал за него всю работу. Это было весьма удобно, право же. Шемеру не хотелось раскидывать сети у Йоргена за спиной, он ждал, пока эйфедже расскажет ему всё сам. Он был совершенно не против и другого исхода. Если бы Йорген решил молчать и впредь — пусть так. Всё это было неважно. То, как он попал в Сааре… Разве имело это хоть какое-то значение? Риетт сделал Шемеру величайший подарок в его жизни, послав во дворец Йоргена. Но Мерабу нужна была грязь, и он раскопал её. Шемер читал все его письма, каждое, даже самое незначительное послание, адресованное Мерабу, его верные люди вскрывали и вновь запечатывали, донося Шемеру суть. С того самого дня, как он вынырнул из тумана молочного шербета, как решил вернуться в игру, которую бросил, когда прыгнул в воды залива. Когда его вытащили из тёплых волн и принесли в Жемчужный павильон — без руки и титула ахшеде, но зато со свежей и ласковой, как целебная мазь на разгорячённой лихорадкой коже, уверенностью: брат предал его. Шемер всё ещё любил его. Как мог он перестать? Конечно, он любил его, своего умного, вежливого, болезненного брата. Осторожного. Мягкого. Амбициозного. Он знал, что его любовь взаимна: не будь это так, он лишился бы жизни, а не руки. Позже, правда, любить его стало… нет, не труднее, но болезненнее. Когда Шемер получил послание от Мино и узнал, что именно стараниями Мераба во дворец попали сначала Йорген, а потом и риеттская шпионка, с которой тот сбежал после убийства ахшада, что-то в нём надломилось. Любовь всё ещё жила в его груди, столь же тяжёлая, столь же твёрдая, но края её, острые и неровные, вонзались в лёгкие с каждым вздохом. Сердце билось, сжималось, кровоточило, а потом вдруг… Потом они высадились на берег Дроа. Он написал Кадифь из своей каюты. Передал послание гонцу. Сошёл с корабля, где ждал, пока поставят лагерь. Заглянул в шатёр Гаттара, и брат встретил его жестоким смехом. — Слышал, а? Твой блядский лаххэ отрубил башку трижды блядскому императору! Никто не понимал, зачем он сделал это. Зачем риеттскому солдату, исполнившему приказ и убившему ахшада, рубить голову своему хозяину? Лишь немногие задавались другим вопросом — тому, что был вернее, ближе к правде: зачем северянину, верному своей родине и отомстившему за годы угнетения, было перед этим убивать саарского ахшада? «Чтобы подобраться к Императору, — говорили одни. — Как бы ещё простой солдат оказался так близко к монарху — на расстоянии одного рубящего удара?» «Он дикарь, — говорили другие. — Как и все северяне. Им нет дела, чью голову рубить, пока на этой голове золотая корона». Шемер не верил ни тем, ни другим. Он знал, что там, в Кёпю-Бахри, произошла чудовищная ошибка. Он знал, что в Жардо никакой ошибки не случалось. Если Йорген и убил его отца, то лишь потому, что у него не было иного выбора. Императора он убил как раз потому, что выбор у него был. Отправляясь в Риетт, Шемер надеялся найти его. Пусть глупо, но он верил, что у него получится. Однажды они уже нашли друг друга, сын кузнеца из Рюгдхольма и саарский ахше, — найдут и снова. Он верил: Йорген узнает, что войска под его знамёнами маршируют по землям Империи, и отыщет его. Расскажет то, что не мог рассказать в Сааре, как не мог остаться там — и выжить. Объяснит, что случилось тем вечером. Как на самом деле погиб его отец. Шемер знал, что простит его. Что бы там ни произошло — простит. Потому что они выбрали друг друга, разве нет? Стоя под луной в водах Сапфирового залива, они принесли клятвы. «Одни боги могут обещать весну, потому я обещаю лишь греть тебя каждую зиму. Прими мой очаг и кров». «Одним богам ведомо будущее, поэтому я обещаю тебе лишь настоящее. Прими мою заботу и защиту». «Одним богам подвластно бессмертие, потому я обещаю лишь умереть с твоим именем на устах. Прими мою жизнь и тело». Шемер ни разу не подверг сомнениям эти клятвы. И, днями позже, когда пришли вести о казни, он знал, что Йорген сдержал каждое слово. Знал, что он умер с его именем на устах. Как и обещал. Иногда Шемер просыпался и слышал его шёпот. Своё имя, мягкое, тихое, донесённое ветром с Севера: «Шем…» Когда он узнал об убийстве императора, когда услышал смех Гаттара, он бросился прочь из шатра, отправил голубя в столицу Риетта, снарядил гонца самыми быстрыми лошадьми и отдал приказ: «Скачи в Жардо. Передай новому императору, что войска Сааре тотчас же покинут Риетт, если он выдаст мне убийцу ахшада». Это было изменой, которую Гаттар никогда бы ему не простил. Изменой, о которой он так и не узнал, потому что на следующий день — задолго до того, как гонец добрался бы до столицы, а голубь донёс бы его отчаянное послание, — до их лагеря дошли вести о том, что казнь уже состоялась. Наутро после цареубийства. Дни, недели тому назад. Йорген уже был мёртв, когда Шемер сходил с корабля. Йоргена казнили, пока Шемер стоял на палубе и вглядывался в волны южного моря. Что ему оставалось, кроме как выполнить свою часть клятв? «Я приму тебя нищим, приму слабым, приму мёртвым». Шемер обещал. Он обещал, что примет его, и сдержит слово. Даже если для этого придётся дойти войной до самого Жардо. Он встаёт с колен, глядя, как солнце прячется за холмами, одаривая последними лучами бескрайние поля. Вечно цветущие, вечно кровавые земли юга. Местные говорят, что в этом году весна пришла рано: никак чтобы поддержать их в войне за свободу. Ночи теплеют, и это, говорят они, добрый знак. Уже месяц как здесь, у Лоравейса, идут бои. Войска Сааре и Юга держат по-новому очерченные границы, отражают нападки Империи, медленно теснят их на север. Уже месяц Шемер выходит по вечерам в вересковое поле у замка, садится на колени, зарывается рукой в красную землю и рассказывает Йоргену о прошедших битвах — с того самого дня, как впервые убил. Тот день он помнит смутно, будто провёл его в тумане молочного шербета. Переговоры с послами Империи. Их слова о голове Йоргена на пике, о его теле, скормленном свиньям. Кажется, он вспылил тогда. Гаттар говорит, он будто бы лишился рассудка, но Шемер не помнит ни своего ответа, ни своей речи, которую он, по словам брата, произнёс перед войском в тот же вечер. Он не спал в ту ночь, метался как в бреду, а с рассветом повёл армию на лагерь риеттцев. Тогда он убил семерых, прежде чем его сбили с лошади. Упал, ударился головой, потерял сознание, и саарцы отнесли своего ахшеде в тыл. Он очнулся в своём шатре среди ночи и поплёлся в поле, игнорируя оклики стражи. Шелест ветра врезался в голову свистом стрел, свежая прохлада свежевала кожу ознобом. Земля пахла кровью. Качалась. Тянула его к себе. Он звал Йоргена. Лежал на земле, шептал ей его имя. Он помнит, как подумал, что теперь, став убийцей и познав войну, стал на шаг ближе к нему. Помнит, как эта мысль принесла ему утешение. Шаг ближе, ещё шаг, ещё… Так они встретятся вновь. Когда он умрёт на этой сырой и ржавой земле, он наконец догонит своего сбежавшего эйфедже. Найдёт его. Обретёт его. Йорген примет его любым, даже мёртвым. Он тоже обещал. Но прежде Шемеру нужно завершить начатое. Он не может умереть вот так, здесь и сейчас, ведь тогда его сердце захоронят вместе с ним, а ему там не место, его сердцу — в его груди. Когда хоронили Джайгира-ахшада, его сердце вырезали из тела и отнесли в могилу матери Шемера: таков обычай. Пока ахшад, ахшеде или ахше живы — их сердца принадлежат стране. Они бьются для Сааре, служат её жителям. Но смерть освобождает голову от венца, а сердце — от бремени. Вместе с покоем правители обретают право отдать всю свою любовь лишь одному человеку — право, которого они лишены при жизни. Если Гаттар погибнет в бою, его тело отдадут Кадифь, и, когда придёт её час, её сердце положат в его могилу. Так они найдут друг друга в небытие. Если погибнет Шемер… Нет, ему нельзя погибать, пока тело Йоргена где-то в Жардо, пока его голова… Шемер гонит эту мысль, отзывающуюся в животе болезненным спазмом. Мир алеет перед глазами всякий раз, когда он думает об этом. Тело пробивает дрожь, нутро окатывает холодом, горло сводит судорогой — не вдохнуть. «Я приму тебя мёртвым, — повторяет он заклинанием, чтобы в обещании этом обрести опору, не заблудиться в алом тумане перед глазами, — приму тебя мёртвым, приму тебя…» — Ахшеде? — окликает его Замир, капитан личной стражи, что всегда сопровождает его вечерние вылазки с небольшим отрядом. Обычно они почтительно держатся на расстоянии, не прерывая уединения Шемера, но сейчас Замира, похоже, что-то беспокоит. — Неподалёку задержали риеттских разведчиков. Вам лучше вернуться в замок. Шемер кивает, бросая последний взгляд на горизонт. Солнце уже село, но он смотрит не на спелое, румяное небо на западе. Глядит на север. Где-то там Жардо. Где-то там Йорген ждёт его сердца, и оно тянется к нему, ломая рёбра несдержанным обещанием. «Я найду тебя», — обещает Шемер, отворачиваясь и направляясь к замку. Он заберёт его из Риетта и отвезёт назад, в Сааре, как можно дальше от войны. Он защитит его от боли. Не будет больше косых взглядов, не будет грубых слов. Ни тяжкой работы, ни навязанной службы. Ни оков, ни маршей, ни приказов. Он будет обласкан любовью и солнцем, морской пеной и ласковым ветром. Там, в Кёпю-Бахри, они проведут остаток своих дней. Больше не покинут друг друга ни на миг. Его милый эйфедже, его верный хассете. Он обязательно найдёт его. Он примет его любым, даже мёртвым.

***

Просторный шатёр, натянутый для переговоров посреди истоптанной лошадьми и пехотой долины, укрывает их от лёгкого моросящего дождя. Небо облачно, но светло. Весна в Среднем Риетте вкрадчива и скромна. Шемер невольно думает о Сааре: в это время года погода засушлива и ветрена. Солнце, отдохнувшее за зиму, начинает нещадно палить в первый месяц, прежде чем, насытившись вниманием, уступить место дождям, чтобы напоить землю и дать посевам прорасти. Оно добро к Сааре, хоть и капризно. Он думает и о Севере. О том, как снег ещё долго будет укрывать землю, как весна не придёт туда ещё несколько месяцев. О том, что Норд’Эхст вновь восстал, и, быть может, вместе с солнцем в этом году к ним вернётся свобода. «Эйфедже будет рад, — думает Шемер. — Быть может, я отвезу его на Север, вольный Север, каким он помнил его с детства». — Сукины дети, чего они копаются? — раздражённо сплёвывает Гаттар. — Почему я, ахшад, должен ждать каких-то ублюдочных послов? Брат нетерпеливо поглаживает эфес сабли, явно раздосадованный тем, что в последние дни не удавалось пустить её в ход. Несмотря на уговоры советников, он бросается с нею в каждую битву, прибавляя хлопот Дарэму: непросто уберечь ахшада в пылу сражения. Но Гаттар хорош в бою. Жесток и смертоносен. За месяцы войны он снискал у саарских воинов уважение, добился признания, которого не смог бы обрести, сидя во дворце в мирное время. Они охотно идут за ним, за его грубым языком, его неудержимой, жгучей яростью. Их ахшад бьётся с ними плечом к плечу, а вечерами распивает вино у костров — конечно, они любят его. Наконец его гнев направлен не на них, саарцев. Вместо этого он объединяет их, ведёт, разжигает в них жажду победы. Шемера же они сторонятся. Песни о славном ахшеде, звучавшие в его юности, давно позабыты в столице и за её пределами. Его честь, запятнанная попыткой самоубийства и двумя годами в отрешении, не успела отмыться и вновь засиять за короткое время, что было у него перед смертью отца. Саарцы всё ещё винят его за гибель ахшада, за дикаря хассете, что он пригрел на груди. Он и сам не ищет компании среди воинов, чаще проводя время с советниками и командирами за картами. Ко всеобщему удивлению — и облегчению — Гаттар-ахшад не пренебрегает их планами и стратегиями. Шемер, пожалуй, впервые видит, как брат действительно прислушивается к кому-то, кроме своей гордости. Пока войска Сааре и Юга побеждают, пока он может, доблестно красуясь, вести их в бой, его устраивает подобное положение дел. Оно устраивает и Шемера. Сааре приняла нового ахшада, и он не пойдёт против её воли. Сейчас, в эти смутные времена, стране нужна уверенная рука — две руки, если быть ироничным. Ей нужен Гаттар. Храбрый предводитель, что саблей и славой прокладывает путь свободы для Юга, обретая по пути верных союзников. Верный сын, что отомстит Империи за смерть любимого правителя, а не позорный пьяница, что выбрал в хассете убийцу отца. Страстный муж, романтичный герой, которого дома ждёт знатная красавица-жена и наследник, а не осрамлённый на всю страну мужеложец. Шемер никогда не просил власти. Она была обещана ему с рождения, и он гордо нёс волю отца, но становиться ахшадом… Это никогда не было его мечтой. Предназначением — быть может. Но мысль об этом не пьянила его, не окрыляла. Он хотел служить людям, хотел для Сааре процветания, богатства и мира, готов был идти по выбранному для него пути. Но Сааре поёт о другом, и Шемер знает, как важно прислушиваться к её песням. И сейчас они звучат военным маршем, звучат топотом ног и копыт, звоном клинков и победным рёвом. Сааре поёт о Гаттаре-ахшаде, и Шемер вовсе не прочь отступить в тень. Его ждут другие песни. Тихая колыбельная залива и погребальный вой северной метели. А быть может, его ждёт тишина, и она не кажется ему такой уж страшной участью. Тишина и покой вместе с его эйфедже. Да, это было бы славно, весьма славно… — Идут, — объявляет Дарэм, вглядываясь вдаль, где за невысокими холмами раскинулся лагерь имперцев. — А тебя кто спрашивал? — фыркает Гаттар. — Вижу сам, что идут. Не спешат только, обрыганные твари. Чтоб их! Пусти-ка стрелу, поторопим их. — Тактика переговоров, поистине достойная восхищения, — в тон ему отзывается Дарэм. Стража неловко переминается с ноги на ногу. Советники и южные лорды украдкой переглядываются. Пылкий нрав ахшада всем известен, и они опасаются, как бы хассете своими речами не подпалил короткий фитиль его терпения. Переговоры с разгневанным Гаттаром обречены на провал, а Шемер знает, как велики надежды, возложенные на них. Два последних сражения показали, как ослабли силы имперцев. Новые отряды пребывают из Жардо, стягиваются со всего Риетта, но этого недостаточно, когда Западный Кюэр собирает свои войска в поддержку южного альянса… Кроме того, смерть императора подкосила Риетт и вдохновила северян. Это последний дар, что преподнёс Йорген — ему, Шемеру, и всей Сааре. — Я разве не сказал тебе заткнуться? — рявкает Гаттар. — Знаешь, хассете ведь язык не нужен, чтоб ахшада защищать. Вырву его и… — Вот так сестрица обрадуется, когда узнает, — усмехается Дарэм. — Вечно собираешься прятаться за её юбками, псина трусливая? Уж с женой я совладаю. Захочу отрезать тебе язык — отрежу. — Только позор на себя навлечёшь. Так тебя и запомнят: ахшад, что не мог уследить даже за языком собственного хассете. — Слышь, ты… — Полно вам, — встревает Шемер, ловя на себе встревоженные взгляды советников. — Подумай лучше о Кадифь, Тарэше. Она ждёт тебя дома. Если договоримся о мире сегодня, сможешь вернуться ещё до рождения сына. Первым возьмёшь его на руки… — Мир? Ха! Пусть засунут его себе в зад до середины кишок! Они не могут предложить нам ничего, что мы сами не в силах взять! Шемер хмурится. Это единственное, в чём Гаттар не хочет уступать советникам и командирам. Он намерен продолжать войну, пусть даже бесцельную, лишь бы продолжать. Но остальные понимают, что с каждой новой битвой, с каждым шагом на север, к столице, поддержка южан будет слабеть. Их территории отвоёваны, их цель — восстановить границы, обрести независимость. Какое-то время их ненависть к Империи и жажда мести ещё будет гореть, но они давно воюют с Риеттом. Их люди устали. Им не терпится вернуться к семьям, начать выстраивать новую жизнь, наслаждаясь свободой. Налаживать торговлю, засеивать поля, укреплять власть, заменяя риеттских посаженных лордов своими. Да и воины Сааре вскоре начнут задаваться вопросом, что они делают здесь, на чужой земле, если Император, что заказал убийство ахшада, уже мёртв? За что они воюют, если не за Гаттара? Богатство? Сааре и так богаче всех других стран. Свобода? Границы Сааре веками не нарушались. Семьи? Они ждут их дома. Если Империя признает поражение, заплатит за смерть ахшада кровью и золотом, этого будет достаточно. Если же предложит в знак перемирия часть южных территорий — это, пожалуй, потешит самолюбие Гаттара, но вызовет протесты у южан. Они воюют на их стороне, манимые независимостью, и не станут менять одного хозяина на другого. И тогда войска Дроа, чьи земли лежат ближе всего к Сааре, а значит, будут предложены первыми, обернутся против них, и они окажутся в западне. В тех же тисках, в которых сейчас зажат Риетт — между ними и Севером. И пока их армия будет отбиваться от имперцев и юга, что будет с Сааре? Она останется беззащитна, с воинственным Восточным Кюэром под боком, который давно точит на них зуб… Нет, заключать мир нужно как можно скорее. Шемер понимает это, и всё же… Он молчит. Ахшад — Гаттар. Приняв корону, он дал клятву заботиться о нуждах своей страны. У Шемера своя клятва, и мир не поможет ему её исполнить. — Что они там тащут? — щурится Гаттар, глядя на приближающуюся процессию. Троих риеттских послов сопровождает стража — по двое на каждого. Больший отряд мог бы быть воспринят угрозой. Они едут верхом, но и впрямь не торопятся, и теперь становится видно, что дело не в размытой дождём земле и вязнущих в грязи копытах. За лошадьми идут слуги, прогибаясь под тяжестью двух сундуков. — Думают откупиться от нас этой мелочью? Полоумные мрази забыли, с кем имеют дело? Да я шлюхам больше за месяц оставляю, чем они приволокли! — Так вот на что идёт наша казна? — усмехается Дарэм. — На скорейшее отсыхание твоего члена? — О члене моём поговорить хочешь? Сестра твоя не жаловалась… — гогочет Гаттар, и Дарэм берётся за саблю, но, к счастью, перепалку ахшада и его хассете прерывает стук копыт — чуть вырвавшись вперёд, к ним спешит герольд. Он спешивается и кланяется. Объявляет прибывающих послов — герцог Легуа и два графа, владеющих землями в среднем и западном Риетте. Как и положено, стража останавливается за пределами шатра. Герцог заходит первым, и Шемер подмечает, что поклон его в этот раз глубже и дольше, чем на прошлых переговорах. Спесь, с которой он встречал их в прошлый раз, сбита месяцами военных неудач. — Я несу волю Его Императорского Величества Беренгера Второго де Сильене Батру. Моими устами будут возвещены его слова. Всё, что будет сказано мною, есть не более и не менее, чем голос моего правителя. Этой грамотой, скреплённой его печатью, я подтверждаю свои полномочия, — он показательно вскрывает печать и дожидается, пока переводчик озвучит на саарском его формальное вступление, хотя все присутствующие знают риеттский. В прошлый раз переводчика не было — ещё один знак уважения, который советники наверняка считают добрым. — К делу, шваль расфуфыренная! — рявкает Гаттар, и герцог поджимает губы, поправляя пышный шейный платок. С его редких волос на раскрасневшееся от злости лицо стекает дождевая вода, брови оскорблённо дёргаются, напрягается челюсть. Он раздувает ноздри, не отводя взгляда от Гаттара. Проглатывает его унизительную выходку. — Его Императорское Величество желает прекратить бессмысленное кровопролитие и требует немедленно отозвать свои войска с территорий Риеттской Империи, — резкий и грубый, звучный смех Гаттара заставляет его прерваться. Шемер делает шаг вперёд, прочищая горло. — Позвольте, герцог, — сдержанно начинает он на риеттском, и чужеземные слова дерут горло невольными воспоминаниями: на этом языке они говорили с Йоргеном, пока тот не привык к саарскому. — Однако наши войска сейчас находятся на территории Мон-Сери, а не Риеттской Империи. Монсерский лорд довольно хмыкает за его спиной. Посол долго взвешивает его слова, прежде чем, презрительно скривившись, кивнуть. — Вы правы, Ваше Высочество, — риеттское обращение бьёт под дых, подкашивает колени, и Шемер с трудом заставляет себя не дрогнуть. Он слышит шёпот южных лордов за спиной, одобрительный, пропитанный осторожной, недоверчивой надеждой. Только что устами посла Император признал их суверенность. Похоже, дела Риетта и впрямь плохи. — Но дальнейшее присутствие саарских войск у границ Империи будет воспринято как угроза миру, к которому мы все несомненно стремимся. У Риеттской Империи нет причин воевать с Сааре, и Его Величество верит, что, достигнув согласия, обе наши страны… — Согласия?! Хрена с два! — вспыхивает Гаттар. — Никакого согласия не будет, пока вы не заплатите за убийство Джайгира-ахшада, и не вам, мразям, решать, какая плата будет справедливой! — Его Императорское Величество Беренгер Второй отрицает причастность Риеттской Империи к трагической гибели вашего отца, — сдержанно отвечает герцог, и Гаттар рычит, со свистом обнажая саблю. — Однако, — торопливо добавляет посол, нервно отступая на шаг назад и оглядываясь на стражу, — Его Величество разделяет боль вашей утраты, ведь он и сам потерял отца, а Империя — правителя, от рук того же злостного предателя… — Осторожнее, герцог, — холодно предупреждает его Шемер. Тот сглатывает, снова поправляет свой платок. Кивает слугам, и те послушно вносят сундуки, опуская их перед Гаттаром и Шемером. — В знак доброй воли и с надеждой на благоразумие высокопочтенных господ, Его Императорское Величество желает милостиво преподнести Сааре дары, что станут символом новой вехи отношений между нашими государствами. Здесь, — он подаёт знак слугам, и те открывают первый сундук. Он доверху засыпан золотом, и Гаттар несдержанно фыркает, — лишь малая доля тех плодов, которые, как мы верим, принесёт почва, в которую будет зарыт топор войны. Остальное доставят в Айе-Халиджи к вашему возвращению. А здесь, — слуги открывают второй сундук. На дне лежит холщовый мешок. Герцог кивает, и слуги принимаются развязывать его, — то, что облегчит скорбь, которая, к несчастью, связала наши страны. Кости человека, отнявшего жизни Джайгира-ахшада и Его Императорского Величества Флавиена. — Вы подослали этого выблядка к нам! — орёт Гаттар. — То, что ваш пёс сорвался с цепи… Шемер не слушает его. Все звуки вокруг — крик Гаттара, суетливая речь переводчика, возмущённый ответ посла, шёпот советников, шелест ножен, фырканье коней — смешивается со звоном в ушах. Сердце подкатывает к горлу, и Шемер давится им, задыхаясь. Его тянет согнуться пополам и выплюнуть его с желчью под ноги, но вместо этого он делает шаг к сундуку. Избавившись от верёвок, слуга чинно расправляет мешок. Грубая ткань раздвигается, обнажая человеческие останки. Вот и всё. Вот и всё, не правда ли? Он нашёл его. Теперь он может обрести покой. Теперь они могут заключить мир. Вот и всё. Всё, за чем он прибыл в Риетт. Здесь, у его ног. Череп, облепленный тёмными пятнами высохшей плоти. И кости — белые-белые, вылизанные, обглоданные сви… Ему становится дурно. Всего на мгновение, а потом мир вокруг разбивается витражом. Беспорядочными стёклами: небо, ткань шатра, одежда, лица — всё теряет очертание, превращается в простые формы, яркие плоские пятна. — Мира не будет, — Шемер слышит свой голос со стороны. Сухой и бесстрастный. Незначительный. Неважный. Всё вокруг — совершенно неважно, совершенно лишено смысла. Что он здесь делает? Зачем он вернулся сюда? Шемер завязывает мешок — неловко, одной рукой, он заматывает горловину верёвкой, и она затягивается на его шее — туже, и туже, и туже. Они тяжёлые, кости. Он не ожидает этого, и едва не падает, когда пытается поднять их. Почему они такие тяжёлые?.. Сапоги вязнут в грязи. Лицо заливает дождь. Он идёт вперёд, не разбирая дороги. Кто-то окликает его. Подводит лошадь. Шемер бездумно поднимается в седло. Они собираются забрать из его руки… Нет. Нет, он не позволит. Он скачет куда-то. Стены. Ворота. Замок. Его покои. Его холодные покои. Почему так холодно? Почему ему так холодно? Шемер опускает мешок на кровать. Он тянет руку к ним, белым-белым, вылизанным, и застывает. Нет. Нет. Нет. Он опускается на постель. Тянет мешок к груди, сворачивается вокруг него, вжимая в себя, крепче, крепче. Его сердце должно проникнуть в него, остаться с ним. Йорген. Йорген, его Йорген, его Хелле, его эйфедже, его… Из груди рвётся вой, нечеловеческий, дикий, страшный, страшный вой. Он не плакал по нему. Когда узнал — не плакал. Ничего в нём не было, совсем ничего, кроме обещания, что он дал. Кроме необходимости, жгучей, болезненной — найти его. Но теперь, теперь… Его изламывает рыданиями — так мощно, так сильно, что он не понимает, как его тело всё ещё держится одним целым, как оно не рассыпалось следом, где его кости, а где — другие, белые-белые, вылизанные. Как они посмели? Что они сделали с тобой? Что они сделали с тобой, эйфедже, как они… Он умер один. Он ведь умер совсем один, так далеко от дома, так далеко от Шемера. Один, один, на плахе, под ненавистными взглядами, под криками: «Предатель!» Если бы он умер на Севере, если бы с честью погиб в бою, может, тогда… Нет, он не должен был умереть. Они должны были состариться вместе. Он же был его хассете, он должен был быть с ним до конца, до самого конца. Он должен был остаться с ним в Сааре. Я хочу домой, я хочу домой… Давай вернёмся домой, эйфедже, пожалуйста, давай вернёмся домой. Пожалуйста… Прошу. — Прошу, прошу, прошу, — шёпот жаром обжигает холщевую ткань, и Шемер целует её снова, и снова, не зная, не понимая, о чём молит, — прошу, прошу… Он должен был показать ему Север. Вместе. Они бы отправились туда вместе, и Шемер бы целовал его ладони, его пальцы, чтобы они забыли холод снега, который он раскапывал, ища брата. Они бы грелись у очага, и дым не пах бы сожжённым трупом риеттского солдата. Он убил его так рано, совсем мальчишкой. Как несправедлива, как жестока была к нему жизнь, но Шемер бы всё исправил. Заставил бы забыть и службу в Риетте — ты больше не чужой, ты никогда не будешь чужим, — и кровь войны, — тебе больше никогда не придётся убивать, — и удушье плена, — ты свободен и всегда будешь свободен. Шемер усыпал бы его золотом и подарками, укутал бы любовью, защитил бы от всего дурного, всего страшного, подарил бы мир, и солнце, и смех. И каждое утро он просыпался бы и целовал его вот так, вот так, эйфедже, ты чувствуешь? А теперь, что ему делать теперь? Он думал, что обретёт покой, забрав его тело домой, но ему не нужен покой, боги, каким глупцом он был, ему нужен Йорген, только он. Он думал, что закончит войну, когда найдёт его, но ему хочется сровнять с землёй весь мир. Каждый, кто смотрел на него на площади, должен умереть. Каждый, кто смотрел — и ничего не сделал. Он думал, что боль утихнет, стоит ему оказаться рядом, но он, оказывается, и не знал боли раньше. Он отдал бы вторую руку, он сам бы себе её отрезал ржавым тупым ножом взамен на одно мгновение, всего ещё одно мгновение рядом. Он думал, что сможет сдержать клятву, но он слаб. Выходит, он слишком слаб. — Прости меня, прости меня, эйфедже, — кости врезаются в грудь, ближе, ещё ближе, пусть они заполнят пустоту, пусть вонзятся в его плоть, прорастут в нём, — прости, я не могу. Я не могу. Он вернул бы его в Сааре, и сверг бы брата, и стал бы ахшадом, которого ненавидят подданные, и жил бы среди заговоров, и ядов, и измен, лишь бы отдать приказ: убийца отца помилован и остаётся моим хассете. Он бросил бы дворец, и гарем, и страну, и уехал бы с ним на Север, и стирал бы его портки в ледяной реке, и готовил бы ему подгоревшие завтраки, обеды и ужины. Он сбежал бы с ним за край света, где никто не знает их имён, где они могли бы быть Хелле и Шемом, и построил бы ему дом в глуши, и просыпался бы с ним в постели каждое утро, ни о чём не жалея. Он подарил бы ему жизнь, полную тепла, и света, и любви. Он простил бы его за любое предательство. Он принял бы его нищим. Принял бы слабым. Но он не может, он не может, не может принять его мёртвым. Зачем я обещал тебе такую глупость? Зачем ты просил меня об этом, эйфедже? Ты не имел право просить о таком. Ты не имел право умирать без меня. Он лелеет, баюкает кости, качаясь и дрожа, и воя, и скуля, и мыча, пока горло не сипнет, пока слёзы не сякнут, пока губы не сохнут. Пока боль не становится маленькой, такой маленькой внутри, и меньше, и меньше, и меньше меньшего — эйфедже. Шемер отпускает мешок, и грубая ткань под пальцами ничего не значит. Всего лишь ткань. Его глаза видят, что она сера. Его пальцы чувствуют, что она шершава. Его сердце бьётся ровнее, и ровнее, и совсем ровно — гладкая пустошь. Гладкие, гладкие кости. Вылизанные. Обглоданные свиньями. И пустота внутри, пришедшая на место боли, разрастается горячим, багровым, ненасытным. Гладкие, гладкие кости. Вылизанные. Обглоданные свиньями. Они поплатятся за это. Гладкие, гладкие кости. Он сожжёт Риетт дотла. Вылизанные. Он утопит Жардо в крови. Обглоданные свиньями. Он пишет в Кюэр. Пишет на Север. Берёт в руки саблю. «Пятьдесят семь», — вспоминает Шемер. И перестаёт считать.