Другие танцы

— Я знаю, что ты здесь, — фыркает Мадлен, отрываясь от шитья. Мальчишка с досадой цыкает и выходит из тени. Они ведут эту игру уже пару недель. Она решила обучить его скрытности, дав задание застать её врасплох хотя бы раз. Пока ему это не удавалось, но он помаленьку схватывает что к чему. Его шаги становятся легче, он учится становиться незаметным на виду, а не просто прятаться за дверьми и под мебелью. — На, — она вручает ему свою юбку и нитку с иголкой. — Твоё наказание за провал. Волчонок строит недовольную мину, но смиренно принимается за работу. У него это хорошо получается: ровные аккуратные стежки, незаметные узелки. Он вообще на удивление рукастый, и Мадлен этим беззастенчиво пользуется. Сначала она взвалила на него готовку, уборку и стирку под справедливым предлогом, мол, раз живёшь под моей крышей бесплатно и денег в дом не приносишь, то расплачиваться будешь трудом. Как только она заметила его за вырезанием корабликов из дерева и поняла, что мальчишка умеет держать в руках не только стамеску, но и молоток, отправила его чинить крышу, латать низкий забор для садовых клумб, перекладывать пол в спальне — в общем, делать то, чем она давно хотела заняться, да всё откладывала. Не хотелось звать в свой дом чужаков, проверять рабочих, возиться с заказами в городе. Потом она запрягла его копаться в саду и бегать по лавкам за продуктами. И наконец, придумав эту игру в прятки, нашла способ переложить на него и другие мелкие хлопоты: начистить сапоги, сменить масло в лампах, зашить вот прореху… Мальчишка работает прилежно, никогда не жалуется, но и ретивой страсти к её поручениям, конечно, не питает. Единственное, с чем ему действительно нравится возиться, так это с оружием, а потому Мадлен быстро смекнула, что чистку и полировку её любимых ножей, кинжалов и прочих клинков, назначать ему наказанием не стоит. Нет, это стало для него поощрением. Хорошо показал себя на тренировке — молодец, можешь почистить арбалет. Кроме домашних забот и тренировок, она загружает его и другими уроками. Заставляет учить карты и планы — стран, городов, районов и дворцов, перерисовывая их раз за разом по памяти. Учит считывать их за пару мгновений, выхватывать взглядом важное, запоминать тайные ходы и укромные места. Они практикуются и с акцентами, выходя в город. Она заставляет его разыгрывать перед торговцами в порту разнообразные сценки, даёт ему роль и страну, а потом проверяет, подходя к людям, с которым он разговаривал, показывая эмблему Императора и прося как можно точнее описать беглеца, что она разыскивает. Первое время она слышала от них одно и то же: «Мальчишка лет пятнадцати… С востока. Кюэрец, что ли? Испуганный какой-то, дёрганный. А что он, украл чего?» Но в последнее время он делает успехи. Вчера она услышала от торговки рыбой вот что: «Ох, очень прилежный юноша… Думаю, лет восемнадцать ему. Образованный, сразу видно. Учтивый. Из верхнего города, точно. Небось кто-то из родителей южанин — загорелый он. Но здешний, да». А на днях матрос описал его как «саарского дитёнка, лет тринадцать, не больше, щебетал так весело, каштаны мне пытался продать — маме, говорит, помогает…» Она учит его и ловкости рук. Поначалу Волчонок отказывался карманничать, оскорблялся: «Это бесчестно!» Смешной такой… И тогда Мадлен поменяла условия: выдала ему мешок камешков, лоскутков и веточек разных размеров и форм и велела незаметно разложить это всё по карманам и сумкам прохожих. Дважды ей пришлось забирать его из-под стражи, прежде чем он научился удирать от разгневанных «жертв», принявших его за воришку. Она показывает ему и как вскрывать незаметно печати и склеивать их обратно, и как взламывать замки и выбираться из колодок. Каждое утро они выходят в сад и упражняются в гибкости, умении держать равновесие. Пару раз в неделю она вывозит его за город, к утёсу у реки, где учит взбираться по отвесным скалам, деревьям, скользким камням — со снаряжением и без. Такие дни мальчишке нравятся больше всего. Из Волчонка он превращается в радостного щенка, стоит ей бросить: «Гулять!», подтрунивая над ним. Пружинит на носках всё утро, нетерпеливо суетится, сжигая завтрак, лишь бы поскорее добраться до конюшен и поскакать к реке. Даже вымотавшись после её жёстких тренировок, он умудряется отыскать в себе силы, чтобы после них порезвиться в воде и наловить рыбы и рачков на ужин. Он редко улыбается, смеётся ещё реже, но там, у реки, всякий раз преображается: играется, пытаясь затащить её в воду, заливается смехом, швыряя в неё пиявок. Дурачится, совсем дитё. Но, спешиваясь с лошади и отдавая её конюху у въезда в город, вновь становится хмурым и молчаливым, будто стены Жардо отрезают его от всякой радости в жизни. Ему ненавистен этот город, это она давно поняла, вот только пойти ему больше совершенно некуда. А потому, когда Капитан отсылает её на Юг, она даже подумывает взять его с собой, хотя и знает: откажется. И всё же Мадлен спрашивает его одним из вечеров, сидя на крыльце с бутылкой вина, пока мальчишка строгает резную шпалеру для садового винограда — очередное её поручение. Всегда ей хотелось украсить каменные стены дома, увить зеленью. — Поедешь на Юг со мной? Обучишься делу на настоящей вылазке. Он поднимает на неё внимательный взгляд исподлобья. Сдувает с лица курчавые волосы, отросшие уже ниже плеч. У Мадлен всё руки чешутся остричь его, чтоб не ходил лохматым, но Волчонок — ни в какую. Не даётся, и всё тут. — На… войну? — уточняет он недоверчиво. Сражения у южной границы на устах в Жардо уже который месяц. То, что начиналось как праздные беседы за чаем с бисквитами, медленно перерастает в тревожные шепотки, горячие споры в кабаках, недоверчивую осторожность к давно обосновавшимся в столице южанам. Особенно теперь, когда Мон-Сери, Людрену и Дроа даровали независимость. — Тебя призывают? Мадлен смеётся. — Вроде того. Но не в полях же биться, в самом-то деле, — она отпивает вина и отщипывает кусочек от чесночной булочки — мелкий испёк на обед. Ну чудо же. — А что тогда? — Обычная работа, — она жмёт плечами. — Гонцов перехватывать, пленных выручать — да и брать, если попадётся кто ценный. Никаких геройств, достойных твоего любимого Палача Королей, — добавляет она с усмешкой, и Волчонок хмурится, с такой силой вжимая нож в древко, что стружка аж к ней под ноги отлетает. — А что, убивать ахшада бы поехал? — дразнит она. — Гаттара-ахшада? — не поднимая глаз, уточняет он. Голос на мгновение срывается на высокие нотки. Любопытно. — А что, другие ахшады есть? Хотя, конечно, и за голову Шемера-ахшеде от Императора щедрую награду получишь, — подмигивает Мадлен. — Знаешь ведь о его бесчинствах. Знает, ещё как. Она строга к нему, когда берёт на себя роль наставника. Каждый день проверяет, чтоб следил за обстановкой в стране и городе, прислушивался к речам на рынках и в порту, собирал слухи. — Это всё бред, — упрямо заявляет мальчишка, и Мадлен закатывает глаза. Этот спор они ведут уже не первый день. — Он бы такого не сделал. — М-гм, — тянет она. — Тебе-то виднее. — Виднее, — огрызается он. — Так что, не поедешь? — Нет. Мадлен отщипывает краюшку и кидает в него, попадая в самое темечко. — Эй! — Не зевай, — улыбается. — А что же так, а? Домоседства я за тобой не замечала. Работа у границы — то ещё приключение. Коней возьмём, — продолжает заманивать его она, — будем ночевать под небом в палатках, в трактирах придорожных… Посмотришь хоть Риетт — не весь он похож на Жардо. — Не хочу, — отрезает он. — Может, даже сможешь улизнуть от меня и встретить своего ахшеде. Он замирает. Плечи напрягаются, нож в руках срывается, неровной выемкой портя почти готовую жердь. Улыбка Мадлен становится острее и чётче. — Он, должно быть, скучает по тебе. — Что… Ты… — Да брось, Эмель, — фыркает она. — Неужто и впрямь меня за дуру держишь? Он вспыхивает, вскакивает с земли. Не сводит с неё блестящих угольных глаз. Злых, испуганных, удивлённых. — Как давно ты?.. Она прикидывает, отпивая из горла. — С первых дней, как пустила тебя в дом. — Но как?.. Мадлен смеётся, качая головой. Нет уж, пусть сам ей расскажет. Она хочет посмотреть, чему он научился. — Думай, — подбадривает она. — Из-за Йоргена, — тут же выпаливает он. Хмурится. — И потому что знаю саарский. И защищаю ахше, то есть… ахшеде. И оговариваюсь, — понимает он с укором самому себе. — Но обо мне мало кто знал, только во дворце, я не был… важен, — он запинается, застывает, дышит неровно. Тело его невольно принимает боевую стойку, жердь в одной руке становится оружием, нож в другой он перехватывает, разворачивая лезвие от большого пальца — ловко и быстро, прям как она учила. Мадлен довольно кивает, с любопытством отмечая в себе искорки гордости. Забавно. Она никогда не думала, что ей понравится кого-то обучать. — Ты была в Айе-Халиджи, — утверждает он. И добавляет уже не так уверенно: — И… в Кёпю-Бахри? — Была, — просто соглашается она. — Зачем? — спрашивает он, но тут же дёргает головой: понимает, глупый вопрос. Зачем же шпионке быть в чужеземном дворце? Явно ведь не пейзажи рисовать, сидя в мраморных беседках. — Йорген тоже был риеттским шпионом, и ты… Ты знала его? Она медлит, принимая решение. Пьёт вино, оглядывая сад. Шпалера почти готова… Может, ну его? Пусть остаётся с ней, присматривает за домом, пока она в отъезде. Мадлен смотрит на мальчишку. На его воинственную позу, решительно сдвинутые брови и притом — дрожащие губы, сжатые плотно. Раскрасневшиеся щёки. Он моргает, и густые ресницы ловят непрошенные слёзы. Мадлен вздыхает. Что ж. Придётся ей обойтись без винограда на стенах. — Я привезла его в Сааре, — говорит она, — и увезла его обратно. Волчонок втягивает носом воздух — шумно, судорожно. Его голос дрожит. — П-после того, как он?.. — Он? — улыбается она. — Ты, — эхом отзывает Эмель. Лицо его искажается, и он бросается вперёд, повторяя сильнее, яростнее: — Ты!.. Мадлен вспархивает с крыльца, отскакивая в сторону и едва успевая подхватить бутылку вина, чтобы не разбилась, когда мальчишка накидывается на ступени. Он рычит, бросаясь на неё снова, и Мадлен подныривает под жердь в его руке, толкает в спину, заставляя распластаться на земле. Злится и допускает ошибки. Совсем не думает, когда так разгорячён. Плохо. Учить ещё и учить. — В чём ты винишь меня, позволь уточнить? — спокойно интересуется она, выкручивая его руку и отбрасывая нож в сторону. — Ты убила ахшада! И подставила Йоргена! И ему пришлось бежать, и он вернулся сюда, и его… его… — он снова рычит, снова бросается на Мадлен, и ей приходится жёстко ударить его в кадык ребром ладони — Волчонок падает на колени, хватаясь за горло, задыхаясь. Она ждёт, пока он откашляется и отхрипится на земле, и возвращается к своему вину. Чёртовы мальчишки… Надо было брать в ученицы девчонку. — Угомонись, а? Сядь смирно, сложи ладошки на коленки — и я всё тебе расскажу. — Я тебе… не… верю! — сипит он, грозно глядя на неё снизу вверх. — Да пожалуйста, — фыркает Мадлен. — Тогда собирай вещи и проваливай. Лошадь раздобыть сможешь. Скачи до южной границы, ищи своего ахшеде, сжигай с ним дальше риеттские города, если так хочется. Вот только он, уж поверь мне, и половины всей правды не знает. — Какой правды? — требовательно спрашивает он. Любопытно всё же, м? Понимает ведь, что мучиться до конца жизни будет, если сейчас её не выслушает: а вдруг бы не соврала? — Сначала расскажи, что сам знаешь о Йоргене. Эмель колеблется. Сокровенным делиться не хочет. — Он родился в Рюгдхольме, — осторожно начинает он, поджимая колено к груди. Опускает взгляд на траву, принимаясь её выдёргивать, и Мадлен приходится шикнуть на него, чтоб не портил ей сад. — Его звали Хелле. Он записался на службу в Риетт, назвавшись именем брата, потому что тот был старше. Был на войне с Кюэром. Там его взяли в плен. Его там заставляли драться в боях, а потом продали в гарем и отправили в подарок ахше… Она кивает, слушая его, но после этой фразы останавливает. — До плена всё верно, — подтверждает Мадлен. — Но в гарем его не продавали, — она усмехается, вспоминая, как сама диктовала ему эту легенду в кюэрской пустыне. — Он сбежал из плена, вернулся в Риетт, получил звание Щита Императора… Мадлен рассказывает ему об их задании. Как он играл роль её мужа, сопровождая в дороге, как она должна была заменить одну из наложниц, но на озере их планы рухнули. — Поэтому он… — мальчишка прикусывает губу, пряча лицо в сгибе локтя. Не хочет, чтобы она видела его слёзы. Бурчит: — Не знал саарского. Не был похож на… на нас всех. — Да уж, — смеётся Мадлен. — Это был выстрел на удачу. Шанс, что его выберут в гарем, был невелик, но мы не могли упустить такой возможности. Надо было хотя бы попробовать. А в итоге… Он сразу приглянулся ахше, м? Да ещё и так сильно… — Его шаде выбрала, — бормочет Эмель. — А меня нет, но он настоял. Мадлен хмыкает. Вот оно как. Этой части истории она не знала. — Я… Я не понимаю, зачем. Зачем я ему был нужен там, если он всё это время собирался убить ахшада, — его плечи дрожат. Он всё ещё прячет лицо в рукаве, и Мадлен вздыхает. — И ахше… Они… Я думал… Ну… Его неловкость заставляет Мадлен улыбнуться. Так уж его смущают сладкие речи? Даже слова этого не может выговорить? — О, он любил его, — говорит она, и Эмель удивлённо вскидывает заплаканное лицо. Шмыгает носом. — И тебя любил. — Откуда тебе знать? — Ниоткуда, — передразнивает его она. — Великий храм знаний, помнишь? Волчонок фыркает, отворачиваясь. — Он не хотел убивать ахшада, — признаёт Мадлен. — Но… — Нет, когда он только прибыл, может, и хотел. Впрочем, желание тут ни при чём. У него был приказ. Сам знаешь: Бьёрклунд и приказы… Эмель выдыхает дрожащий смешок, сам себя этим удивляя. Смотрит на неё уже мягче. Кивает осторожно. — Но он передумал. Уж не знаю, когда именно — тут тебе виднее, — но, когда я смогла попасть во дворец и подсобирать сплетен, то поняла, что ошиблась в нём. Гадала только, в чём именно: недооценила его актёрскую игру или переоценила верность? — Он был верен! — вспыхивает Эмель. — Риетту-то? — она вздёргивает бровь. — Это вряд ли. Так или иначе, когда я наконец встретила его во дворце, стало ясно, что помощи от него ждать не стоит. Медлить тоже было нельзя, потому что я не могла быть уверена, что он не сдаст меня — ну, или не пришьёт где за углом. — Йорген бы… смог? — с любопытством и забавной гордостью спрашивает Эмель. Мадлен это веселит. Самодовольство теплом вспыхивает в груди. Похоже, она сумела произвести на Волчонка впечатление. — Вряд ли, — подумав, отзывается она. — На поле боя — да, бесспорно. Там у меня бы не было шансов. А вот в коридорах дворца, в тенях садов, в шелках покоев я бы с ним справилась. Но поднялся бы шум, стражу бы удвоили, ахшад бы насторожился. Мне не нужны были сложности. — И ты убила его, — выдыхает мальчишка. — Убила. Бьёрклунд видел это. И пошёл на меня с мечом. — Он… что? — Да-да, — смеётся Мадлен. — Я бы сбежала до того, как он бы успел хотя бы замахнуться, но явилась стража — и всё полетело к чертям. Бьёрклунд зарубил их, пришлось бежать. Он не хотел. Эмель молчит, глотая слёзы. Боги, ну сколько можно реветь-то?.. — Мы вернулись в Риетт. Император даровал ему титул и земли, ну а дальше ты и сам знаешь. «Последняя возможность передумать», — говорит она себе. Последняя возможность промолчать и получить-таки шпалеру и садовый виноград. Тяжёлый выбор. Ей так не хочется возвращаться к готовке и стирке… Было бы так славно, жди он её дома, когда она вернётся с границы. Её никогда прежде никто не ждал. — Ах, блядство… — с тихим смехом вздыхает Мадлен, растирая лоб. — Я спасла его. — Что? — Спасла его, говорю, — раздражённо цыкает она. — Вывела из темницы, подкинула вместо него другое тело, посадила на корабль до Севера. — Чт-то? — отупело повторяет мальчишка. — Йорген жив, — разжёвывает она. — Ну, по крайней мере, был жив, когда я его видела в последний раз. Если затонул по пути или под лёд провалился на своём Севере — тут уж с меня взятки гладки. Эмель смотрит на неё. Долго. Невидяще. Вскакивает с земли и едва не падает снова, запутываясь в ногах. А потом он кидается на неё — в который раз за вечер, чёрт возьми! И Мадлен ждёт рычания, и кулаков, и обвинений: «Почему ты молчала?» Чего она не ждёт, так это того, что в последний момент, прежде чем отскочить с пути мальчишки, она замирает, потому что он бросается не на неё, а к ней. Его руки, крепкие, жилистые, стискивают её плечи. Влажное лицо утыкается в шею. Кудряшки щекочут нос. — Спасибо, — судорожно шепчет он. — Спасибо, спасибо, спасибо… Мадлен морщится, отставляя в сторону бутылку. Кладёт руки ему на рёбра, мягко отодвигая. — Хватит. Всё плечо слюнями зальёшь. — Спасибо, — шмыгает мальчишка, отказываясь отпускать. — Я… Спасибо тебе. Она стряхивает его с себя, поднимаясь. — Собираться пора, — говорит она, поворачиваясь к дому. — Н-на границу? — Мне. А тебе — на Север. Поплывёшь ведь за ним? — Конечно! — Конечно, — передразнивает она писклявым голосом и смеётся его обиженно вздувшимся щекам. «Конечно», — эхом отзывается в мыслях. Горькое и терпкое. Это всё виноград, которого у неё не будет. Проклятый виноград… — Мадлен… — тихо зовёт мальчишка, и она вопросительно хмыкает, надеясь, что это не очередная пустая благодарность. — А почему… Почему ты спасла его? О. Ребёнок научился задавать правильные вопросы? — А почему ты погнался за ним до Риетта? Почему сторожил его голову денно и нощно? Почему готов сорваться на Север? — усмехается она. — Почему саарский ахшеде, известный своим мирным нравом, ведёт армию на Жардо, оставляя за собой кровь и пепел? А? Эмель молчит, приоткрыв рот. — Дурилка, — смеётся она, отвешивая ему щелбан. — Нравится он мне. Нравится — и всё тут.