Другие танцы

— Разворачиваемся, — командует капитан, и Эмель бросает такелаж, поднимая на него взволнованный взгляд. — Что? Нет! Мы почти доплыли! — Ослеп, малой? На берегу зарево. Порт горит, — фыркает боцман. — Северяне беснуются. — Тогда… Тогда высадите меня чуть дальше! Я заплатил! Строго говоря, заплатила за него Мадлен. Поручилась, что он будет помогать на корабле, и приложила кошель золота в довесок для убеждения. Его должны были доставить в Норд’Эхст — таков был уговор. Они… Они ведь почти приплыли. На горизонте растут снежные — снег, настоящий снег — горы, стелется низкими, тяжёлыми облаками дым. Горит рассветом город. Север. Он на Севере. — Я не поведу корабль к бунтующим берегам, — отрезает капитан. — Мы плывём домой. Нет. Чёрта с два! Эме бросается в трюм, торопливо закидывая в сумку вещи: его лук, стрелы, ножи Мадлен, деревянный кораблик, деньги, бурдюк, сушёное мясо и сухари… Вымокнут ведь… Неважно. Он не вернётся в Риетт. Судно наклоняется, уходя в разворот, и Эме выбегает на палубу, перелезая через леер. — Малой! Ты что удумал?! Эме не оглядывается. Грудь вздымается легко и быстро. Сердце гулко стучит в ушах. — Помрёшь ведь! Эмель прыгает. Удар о воду выбивает воздух из лёгких. Волна подхватывает его, переворачивает, закручивает… И приходит боль. Тело сводит холодом — он вгрызается в самые кости, мышцы крошатся, кровь густеет, тяжелеет свинцом. Эмель выныривает и хватает ртом морозный воздух, всё внутри горит. Больно, как же больно, как же холодно, ему никогда не было так холодно. Солёная вода щиплет глаза, дерёт горло, сумка и одежда тянут вниз, но он заставляет одеревеневшие конечности двинуться — не чувствуя их, он гребёт в сторону берега. В голове бьётся: «Йорген. Йорген. Йорген». С каждым вдохом: «Йорген». С каждым выдохом. Гребки разгоняют по телу кипяток, и он греет его, греет, пока Эме не начинает снова чувствовать плечи. Он плывёт вперёд. На Север.

***

Эмель выползает на скалистый берег и падает. Волны лижут щёку, прижатую к острому камню. Соль жжёт глаза и ноздри. Влажное дыхание оседает на губах вкусом крови. Холодно. Как же холодно. Он заставляет себя подняться — и ноги подкашиваются. Падает снова. Встаёт. Где-то справа вдали пылает порт. Эме хочется войти в огонь, чтобы согреться. Он бредёт по берегу, подальше от воды, туда, где сухо. Стягивает на ходу одежду. Колени не гнутся. Пальцы не слушаются. Ветер хлещет розгами по коже. Надо… Надо найти… Дрова. Огонь. Развести… Эме падает. Надо… В глазах темнеет. Он улыбается. «Я на Севере». «Я сделал это». «Я приплыл».

***

Он просыпается под звуки ссоры. Злой мужской голос. Возмущённый — женский. Они кричат друг на друга, перебивают. Ни одно из слов Эмелю не знакомо. «Норде», — понимает он, и осознание это раздувает грудь парусом, наполняет силой. Эме оглядывается. Он лежит на полу, в ворохе одеял. Заглянув под них, он смущается: из одежды на нём только портки и те чужие. Кожу приятно тянет жар от камина: его уложили рядом с огнём, развесили рядом его одежду. Эме трогает её: почти высохла, — и торопливо натягивает. Сумки рядом нет. Его вещи… Твою мать. Всё это слишком напоминает ему Жардо. Мадлен так же притащила его в свой дом, вот только… То был Риетт — вражеская территория. А здесь, на Севере, он дома. Здесь Йорген. Его Йорген. Эме морщится, обуваясь: сапоги всё ещё мокроваты. Плащ, подбитый мехом, что купила ему Мадлен, тоже высох не до конца, но Эмель всё равно накидывает его на плечи. Он не задержится здесь. Надо бы только как-то забрать свои вещи и отблагодарить хозяев. Эмель осторожно выходит из комнаты с камином в горницу и стучит по дверному косяку, неловко привлекая внимание ссорящихся хозяев. Женщина — северянка, настоящая! — поворачивается к нему хмуро. У неё короткие светлые волосы, бледные брови, незаметные ресницы. Она похожа на Йоргена больше всех других людей, что встречал в своей жизни Эме, и оттого ему хочется броситься к ней на шею. Но женщина складывает руки на груди и рявкает на него. Он не понимает ни слова. Мужчина осаждает её — грубо, коротко. Он высокий и полный, настоящий великан. С тёмной густой бородой, волосами до плеч. Тоже говорит ему что-то на норде. — Я не понимаю, простите, — говорит Эме на риеттском, и женщина взрыкивает и принимается колотить мужа, отчитывая его гневной тирадой. Норде отскакивает от её зубов — звонкий, гулкий, как удары молота о наковальню. Мужчина отмахивается от жены — должно быть, жена, ведь так? — и строго глядит на Эмеля. — Риец? — спрашивает он. — Я… я не понимаю, — тушуясь, повторяет Эме. — Ты имперец, спрашиваю?! — гаркает северянин. Его говор куда неразборчивее лёгкого акцента Йоргена. Тот владеет риеттским как родным, только парочку звуков произносит чуть иначе. Слова мужчины едва можно разобраться из-за того, как много в них Севера. — Нет! — Эме возмущённо вспыхивает. Мужчина хмыкает и снова начинает что-то талдычить жене, опять завязывается спор. — Откуда? — требовательно спрашивает северянка. — Я родился в Кюэре. Она переглядывается с мужем. Тот пожимает плечами. Чешет бороду. — Это на юго-востоке, — поясняет Эме неуверенно. Не могут же они не знать о Кюэре?.. Всё его детство его убеждали, что он живёт в величайшей из стран, что ему повезло родиться там рабом — ведь даже это почётнее, чем быть господином в любой другой части мира. — Кю-эр, — тупо повторяет он по слогам. — Курец? — уточняет мужчина. Эмель неловко кивает. Возможно?.. — Что забыл на Севере? Почему лежал на берегу? Преступник? — сыпет вопросами северянка. Эме перебирает в голове истории, что сочиняла для него Мадлен, заставляя бегать по рынку и порту, притворяться кем-то другим. Он находит среди них самую подходящую. — Я был рабом, — говорит Эмель. Они снова переглядываются, будто… Будто слово им это незнакомо. Здесь, на Севере, рабов никогда не было, понимает Эмель. Может, на норде даже слова такого нет. — Служил в неволе, — объясняет он. — В Кюэре. Сбежал, пробрался на торговый корабль. Они заметили и вышвырнули за борт. — Всё же преступник, — щурится северянка. — Почему на Север? Далеко. — Слышал, что здесь… свободно, — Эмель вздёргивает подбородок, упрямо сжимает губы. Жена недоверчиво фыркает, а муж гогочет. Но ответ им, кажется, приходится по душе. Они заметно расслабляются. Позы становятся открытыми, лица разглаживаются — Мадлен учила его подмечать язык тел. — Пока нет. Но скоро будет, — отвечает мужчина. — Можно я заберу свои вещи? — Эме указывает на сумку, что лежит на полу, у северянина в ногах. Тот кивает. — Спасибо. Он роется, проверяя, всё ли на месте, не унесли ли что волны. Лук, стрелы, ножи, кораблик… Кошеля с деньгами нет. Эме застывает, сжимая в пальцах кожаный ремешок, поднимает осторожный взгляд. Северянка с вызовом выгибает бровь: сказать, мол, что хочешь? Эмель закидывает сумку на плечо и встаёт. — Спасибо, что дали согреться, — только и говорит он. Они молчат. Не расступаются, и ему приходится протискиваться между ними к двери. Ни прощаний, ни напутствий — холодный ветер бьёт в лицо, и дверь с грохотом захлопывается за его спиной. Эме облегчённо выдыхает. Ладно. Всё могло пройти и хуже. Он оглядывается по сторонам: всё ещё рядом с берегом. Добротный забор, снасти, лодка, россыпь таких же домишек поблизости… Похоже, какая-то рыбацкая деревенька рядом со столицей. Он спускается с крыльца и зачарованно ступает на снег. Хрустит. С губ срывается неверящий смешок. Нет, он уже видел снег в Риетте, но там он был совсем другим. Падал с неба — красота, конечно, — редкими хлопьями, но на землю оседал лужами. Никогда не оставался лежать. К рассвету улицы и площади Жардо покрывались льдистым настилом, который к обеду становился грязной слякотью. А здесь… Здесь со всем иначе, хоть и весна уже. Белое всё, прям как в рассказах Йоргена. Эме подскакивает, прыгая вперёд: тонкая корка проламывается под подошвой, а под ней — мягко-мягко, что гусиный пух. Он собирает снег в горсть, и тот сминается, но форму держит. Как влажный песок, но лучше. Кожу колет. Эмель чувствует спиной чужой взгляд и оглядывается: из окна на него смотрят, как на полоумного, две пары глаз. Он краснеет и торопливо отворачивается, прибавляя шагу. Ещё насмотрится на снег. Он ведь останется здесь. На Севере. Он дома.

***

Столицу Эме огибает стороной: нечего ему там делать. Выходит из деревушки на широкий тракт, бредёт вдоль него на северо-запад — помнит карты, что заставляла его заучивать Мадлен. Несмотря на тяжесть в мышцах, что осталась после заплыва, и ноющие кости, идётся ему легко. Снег скрипит под ногами, воздух свежий, морозный. Эме смотрит на своё дыхание, что облачком срывается с губ, словно дым кальяна в курительных залах Жемчужного павильона. Чем дальше он уходит от столицы, тем гуще, плотнее подступается к тракту лес — хвойный, угрюмый. Его тёмная зелень манит Эме, но он наказывает себе идти до темноты. Рассчитывал, что расплатится за ночлег в трактире деньгами Мадлен, но теперь… Придётся ночевать в лесу. Это не пугает его — будоражит. Он вспоминает рассказы Йоргена о детстве. Руки чешутся испробовать лук на настоящей охоте. Эме представляет, как подстрелит зайца, как разведёт костёр, как освежует свою добычу, прямо как Йорген учил на священных кроликах. Он прикусывает улыбку, думая об этом. То, что все эти месяцы давило и жгло грудь, теперь рвётся изнутри смехом. Он знает, что Йорген жив, и мысли о нём не тянут на дно, а подгоняют попутным ветром в спину. Заяц… Хрустящая дымная корочка… Сочное мясо… В животе урчит, и Эме достаёт из сумки разбухшие, просоленные морской водой сухари. Рвёт зубами размякшую оленину. Мимо со скрипом проезжает груженая телега: тракт оживлённый, и он редко остаётся на дороге один. Но это первый раз, когда повозка замедляет ход, равняясь с ним. Дедок на козлах — крепкий, жилистый, с седыми косами, как у Йоргена, — натягивает вожжи, и его лошадь недовольно фыркает. Эме невольно заглядывается: красивое животное. Мощное. Ноги крепкие, копыта мохнатые. Морда вдвое шире, чем у саарских. В груди тянет тоска по Ахшеси — его жеребцу в Сааре. Как он там? Скучает ли по нему?.. — Шрагде хьев, кольде? — прицокивая лошади, спрашивает его дед. Эмель опасается заговаривать с ним на риеттском: повторять сцену в рыбацком домике ему не хочется. Он покусывает щёку, раздумывая. — Норде, — говорит он и качает головой. «Языка не знаю». Указывает на себя, потом на дорогу впереди. — Рюгдхольм. — Рюгде граг хальве ойкрэ, — хмыкает дед. Эме пожимает плечами. — Рюгде, — повторяет северянин. — Граг. Эме виновато улыбается. Дед бормочет, качая головой, потом снова пытается ему что-то втолковать. В конце концов он машет на него рукой и подхлёстывает лошадь. Эме идёт дальше, как никогда сожалея, что не выучился у Йоргена хотя бы основам языка. Повозки останавливаются около него ещё дважды. В первый раз северянин нетерпеливо бросает расспросы, стоит ему понять, что на норде Эмель не говорит. Во второй раз беседа тоже не складывается: заслышав о Рюгдхольме, тучная торговка начинает что-то ему рассказывать, прям как тот дед, а потом указывает на облучок, будто приглашая подвезти. Эме только успевает обрадоваться и начать взбираться, как торговка упирается ему ладонью в грудь, грубо осаживая, и с вопросом складывает пальцы щепоткой, трёт. Жест этот понятен и без слов. Она просит денег. Эмель качает головой. Торговка прикрикивает на него, явно злясь, что он зря потратил её время, и подстёгивает лошадей. Темнеет, и попутчики встречаются всё реже. Эме минует несколько трактиров, стараясь игнорировать тёплый свет в окнах и ароматные запахи из печных труб. В животе урчит. Пальцы в сапогах давно окоченели. От нечего делать он прикидывает, как долго придётся идти, вспоминает карты… Север огромный, с половину Империи размером. В семь, а то и в восемь раз больше Сааре. Но, в отличие от Сааре и Риетта, он дикий, глухой. На самом юге континента у моря стоит столица. По обе стороны от неё ютятся города поменьше, а за нею — горы, горы, горы… Чтобы добраться до Рюгдхольма, придётся обогнуть Север по краю, забраться в самую глубь. Дальше него только вечные льды, необжитые, неизведанные. Денег, что дала ему Мадлен, должно было хватить на лошадь и несколько недель ночлегов под кровом и сытных обедов. Без них Эме придётся рассчитывать только на лук за спиной. Он уверен, что стрелы его прокормят. Они кормили Йоргена и всю его семью — значит, и Эме справится. Может, настреляет дичи на продажу. Сможет хлеба раздобыть, купить котелок, чтобы сварить похлёбки, растопить снег, если рядом не будет реки, чтобы напиться. Чем дальше он будет идти, тем меньше будет встречаться развилок, тем реже по пути его будут попадаться города и деревни, так что запасаться едой надо будет наперёд. Где-то на середине пути его ждёт горный перевал, и перейти его наверняка будет непросто, но он сделает это. Он должен. Он доберётся до Рюгдхольма, чего бы это ни стоило. Йорген ждёт его там. Ещё не знает об этом, но ждёт. Они обязательно встретятся, и Эме расскажет ему… Всё на свете расскажет. О том, как сбежал из Айе-Халиджи, как доплыл до северных графств со своей первой настоящей командой, как капитан хвалил его узлы. Он был полезен им после обучения в академии, после уроков Йоргена. Впервые в своей жизни полезен. Они даже согласились подбросить его до Норд’Эхста по пути обратно в Сааре, когда выгрузились в риеттском порту. Там он услышал о Йоргене, Палаче Королей — что его схватили и казнят утром. Он сорвался в Жардо и прибыл через три недели — слишком поздно, чтобы застать живым. В самую пору, чтобы увидеть, как вороньё ковыряет высохший череп на пике. Он расскажет Йоргену, как верно ждал, пока его го… эту голову снимут, чтобы похоронить её. Расскажет о Мадлен. О её уроках, о её сухом юморе и бесконечных поручениях. «Я всё делал, Йорген, — скажет он, — вообще всё: готовил, мыл, стирал…» Он так хочет делать всё это снова — с ним. Он расскажет, как плыл на Север, как истоптал его родину, как узнал её — близко-близко, как сестру, как мать — у него не было ни той, ни другой, но теперь, теперь, Йорген, глядя на ледяные горы вдалеке, на гигантские ели и сосны, ветви которых сгибаются под тяжестью снега, он понимает. Расскажет, как добывал себе еду, как свежевал зайцев, как встречались ему по пути и волки, и рыси, и медведи. Как на второй месяц пути он заговорил на норде: совсем немного, всего пару слов. Но он смог продать свою добычу. Он смог расплатиться в таверне. Расскажет, как слушал в трактирах северные песни пьяных старух, и как выла метель в горах о том же, Йорген, ровно о том же. Расскажет, как смастерил удочку, и как руками ловил шуструю рыбу в горных реках, непокорных и буйных, стоя по колено в ледяной воде, и как метнул нож однажды в дикого гуся, потому что не было времени тянуться за луком, — и попал. Мадлен научила его. Он расскажет, как никогда не стрелял в сычей, помня, что это к беде. Уважая старое, не руша древних обетов. Он расскажет — и Йорген будет им гордиться. Он доберётся до Рюгдхольма, чего бы это ни стоило. Они обязательно встретятся. Обязательно встретятся, когда Эме вернётся домой.