Другие танцы

На следующий день после взятия Штейхнескаля Ольгер приходит к рюгдхольмцам в кузницу и говорит, что дъярг зовёт Йоргена во дворец. «Не к добру», — думает он, откладывая мехи и вытирая пот со лба. — Не забывай о нас, простых смертных, когда власть в голову ударит, — насмешливо тянет Сигрид. Вчера она весь вечер допытывала его: «Где ты так по-сарски трепаться выучился, аль?», и он отвечал всё то же: плавал с торговцами. «Не похож ты на торговца, — хмыкнула сестра. — Темнишь, Улле». То, что даже она стала называть его Ульвером, ему неожиданно пришлось по душе. Это стало… облегчением. Странно было слышать от Сигге, его малышки Сигге, своё настоящее забытое имя и не видеть в глазах узнавания. Произносить имя предателя-брата ей, видать, и самой не нравилось, и, перейдя на прилипшую кличку, она отгородила себя от болящего прошлого. А может, напротив, приблизила. Улем звали того брата, с которым она выросла, которого любила и помнила. Его имя она тоже, должно быть, превращала в звонкое ласковое «Улле»… Терять её доверие не хотелось, и Йорген признался, что торговцем никогда не был. Сказал коротко, что работал наёмником, но прошлое поминать не хочет. Ответ этот устроил Сигге, и она сама придумала ему оправдание: «Так вот почему говор у тебя не рюгдовский. Давно там не был, аль?» Давно. «И нечего там больше делать», — сказала Сигге мрачно, и Йорген кивнул, вырывая из груди росток сорняка: он и не заметил, как он появился там. Совсем маленький, слабый, но пророс где-то во время осады Штейхнескаля. Он подумал уж было, что, стоит освободить Север, как Сигрид захочет вернуться домой. Отстроить дом. Возродить отцовское дело. Не все же рюгдцы лежат в земле или погорели — кто-то да остался. Город медленно оживёт, только дай ему время. И они могли бы помочь ему. Людям нужны будут инструменты, и вдвоём они славно управились бы с кузней… Но Сигге не намерена возвращаться в Рюгдхольм. Её подстегнуло, зажгло предвкушение новой войны — наступательной, мстительной. Весь день она сегодня работает не покладая рук, каждое лезвие благословляя со зловещей ухмылкой: «Ты, милое, будешь глотки под Жардо вспарывать. Напьёшься ещё рийской кровушки». Он мог бы покинуть столицу один, но всё внутри противится этой мысли. В голове звучит голос матери: «Сбереги сестричку, Хелле. Верни её домой». Уйдёт сейчас — никогда её больше не увидит, это Йорген знает точно. Он пойдёт за ней на войну, если такова её воля. И за меньшее ведь шёл. Он возвратит её целой на Север, а там… Там будет видно. К тому же если меч его поможет войску Шемера взять столицу — хоть как-то поможет, — то и поднимать его, стало быть, стоит. Йорген стягивает толстые кузнечные рукавицы и идёт следом за Ольгером во дворец. В городе суетливо, радостно, несмотря на негаснущие костры — сжигают павших, и своих, и риеттцев. На дворцовой площади толпится народ, мельтешит, таская мешки и корзины. Фреймунд приказал раздать запасы Штейхнескаля народу. Йорген не понимает пока, продуманный ли это ход или искренний порыв человека, заигравшегося в благородного разбойника. Он ставит на первое, хорошо зная, сколько власти в руке, что кормит. Фреймунд возглавил восстание, объединил своей яростью и силой всех, кто мог — и хотел — поднять оружие против Риетта. Сражался с ними бок о бок, делил хлеб, спал на тех же лавках. Они слушают его как вождя, но титул дъярга рано или поздно вознесёт его на вершину, с которой простой люд будет не разглядеть. Как будет он, воин, править Севером, когда наступит мир? Но не Йоргену судить о делах королей — даже тех, что вчера ими ещё не были. В конце концов, не сам Фреймунд провозгласил себя дъяргом. Север выбрал его. К удивлению Йоргена, Ольгер ведёт его не в тронный зал, а в жилую башню. Узкие стены винтовой лестницы давят грудь, и Йорген невольно вспоминает туннели под Айе-Халиджи. Руку Шемера в своей. Как удивило ахше то, что он признал свой страх, и как щедр он был на поддержку и утешение. Саарский базар и жара, не спадающая после заката, кажутся странным болезненным сном. — Сюда, — указывает Ольгер и хлопает Йоргена по плечу. — Я вниз пойду, дел ещё много… Меня ж дъярг комендантом Штейне назначал, — гордясь и при этом смущаясь своей гордости, пыхтит он. — А ты ступай, ступай, кольде. Йорген открывает дверь, оказываясь в соляре — общей гостиной королевской семьи. Потолки высокие, но само помещение тесное, зажатое. А как иначе-то в древнем замке, выбитом в скале? Узкие витражные окна много солнца не пускают, но от камина во всю стену исходит приятный жар. Свечи под потолком и на стенах заполняют комнату мягким, как подтаявшее масло, светом. На полу саарские ковры, модные и в Жардо. Конечно, бывший король, назначенный Императором, украсил свой соляр по риеттским вкусам. На стенах гобелены, пара картин и охотничьих трофеев. Шкафы заполнены книгами, статуэтками, побрякушками… У дальней стены — двери в личные покои и выход на очередной виток лестницы. В креслах у камина сидят саарцы, напротив — Фреймунд. Йорген гадает, зачем он тут. Не для перевода же, в самом-то деле. С глазу на глаз Фреймунд может говорить с саарцами и на риеттском. — Дъярг, — кивает он. — Ульвер, — усмехается в ответ Фреймунд. Он смыл кровь с лица, но оно не стало чище: всё засыпано веснушками, и бледны на нём только полоски шрамов. Дъярг расчесал бороду, волосы заплёл по-новому в косы, затянул туго на затылке. Его глаза, холодные, серые, смотрят пронзительно и остро. — Садись, поговорим. Йорген опускается в свободное кресло, переступая через длинные ноги Фреймунда, которые тот закинул на низкий стол, где стоит пара чаш с вином и две кружки пива. Общипанная буханка хлеба, пара ломтей сыра на тарелке и огрызок яблока. Простая солдатская пища. — Откуда, скажи, простому кузнецу знать саарский? — спрашивает Фреймунд. Говорит с ним на норде, оставляя саарцев не у дел. — Ты ведь кузнец, аль? — Теперь кузнец, — просто отвечает Йорген. Раздумывает над следующими словами. Сигге верно сказала: на торговца он не похож. Но и на знать не тянет. Отпрыски северных лордов, может, и могли бы выучиться чужим языкам по прихотям родителей, но Фреймунд не дурак. Сам не из богатых — и в Йоргене такого не увидит. — Жена была сааркой, — говорит он. — Саарка в Рюгде? — смеётся Фреймунд. — Что ж она там забыла? — Её отец мастерскую у нас держал. — Что мастерил? — Стекло дул. — А что ему в Сааре не дулось? — Я ему в душу не лез, — пожимает плечами Йорген. — Только под юбку его дочери, аль? — подмигивает Фреймунд. — И как её звали? — Алайя, — называет он первое пришедшее в голову имя. Один из саарских послов бросает на него странный взгляд. Пекло. Но разве будет посол знать имя одной из наложниц ахше? Да и мало ли Алай в Сааре? Лучше было б, конечно, другое назвать, но раздумывать над именем жены ещё более подозрительно. Фреймунд отщипывает от хлеба кусок, задумчиво жуёт его. Пяткой пододвигает к Йоргену полную кружку с пивом. Пьёт из другой, своей. — Вот ещё что, Ульвер, Ульвер… Я всё ломаю голову, — говорит он, звучно рыгнув. — Как так вышло, что такой здоровый кольде, привыкший к оружию, дружный с мечом… Такой славный кольде с красавицей-женой… Она же красавицей была, аль? Йорген молчит. — Наверняка была, — смеётся Фреймунд. — Так как же так вышло, что наш крепкий кольде из Рюгдхольма не поднял свой крепкий меч, когда рийцы жгли мастерскую его тестя вместе с красавицей женой? Я бы подумал, что ты трус, Ульвер, и сбежал из Рюгде, когда тот восстал, но я видел тебя в битве. А волосы-то коротковаты для того, кто летом первую кровь пролил. Саарская жена отвадила от северных обычаев, аль? — Дело вам, дъярг, до моих волос, — хмыкает Йорген. — Раз уж так знать хотите, риеттцы мне их обрили. — Рийцы, то бишь? — уточняет Фреймунд. — В остроге, аль? Ольгер сказал, тебя из него освободили. Не слышал я, чтоб рийцы таким занимались. Никого другого не обрили, а тебя — да. Как так? — Вши завелись, — мрачно сообщает Йорген. Фреймунд смеётся. — Заботливые рийцы же тебе попались! А где, говоришь, тебя держали? Йорген молчит. Не знает он названий столичных тюрем. — Дъярг, — спокойно обращается он, — говорите прямо, если есть что. Не причёску же мою осудить позвали? Для переговоров я не нужен: риеттский вы знаете… — Рийский, — снова поправляет Фреймунд. — Хочешь говорить прямо, кольде? Что ж, давай прямо. Где ты служил в Риетте? Йорген медленно делает глоток пива из кружки, гадая, хватит ли её тяжести, чтобы вырубить дъярга, разбив о голову. Саарцы безоружны, топор Фреймунда стоит у стены… — Каннеси? Овилье? Марни? — перечисляет дъярг. — Нас всех туда отправляли, северян. Нас? Йорген смотрит на Фреймунда. Фреймунда, о котором на Севере никто ничего не знал. Фреймунда, который якобы вырос глубоко в горах с медведями. — Ты служил Империи, — понимает он, отбрасывая к чертям это «вы». Они равны, неправда ли? Куда равнее, чем он думал. — Тренировался в Овилье, потом отправили в гарнизон в Массерпосте, — говорит он. Северные графства… Те, что ахшад обещает за победу. Дъярг усмехается, и уголки глаз лучатся морщинами. Сколько ему? Тридцать пять? Йорген вдруг понимает, что, в отличие от него, Фреймунд записался в армию Риетта не зелёным мальчишкой. Он вырос на Севере, созрел здесь. Ему было по меньшей мере лет двадцать. — Ты? — Лагерь новобранцев возле Марни, — говорит Йорген. — Служил там же, потом в Жардо, пока на войну не отправили. — Так ты до Кюэра дошёл? — присвистывает Фреймунд. — Меня миновало. Дай угадаю… Дезертировал в Сааре? Там жил со своей красавицей Алайей? Йорген кивает, соглашаясь на его выдумку. — Как ты понял? — спрашивает он. — О Риетте? Помимо говора… В бою слегка заметно. Стойки рийские — здесь таким не учат, — Фреймунд усмехается, поднимая кружку и отбивая её о край кружки Йоргена. — Тоже домой потянуло, когда о Палаче Королей услышал? Я в тот же день пост покинул. Знал, что это последний шанс вернуть Север Северу. Один из послов тянется к вину на столе, и Фреймунд оглядывается на них, будто только что вспомнив. — Я, когда смекнул, что ты там жил, — говорит он, кивая на саарцев, — решил, что пригодишься на переговорах. Ты знаешь их культуру лучше моего — храд’ер, да лучше любого северянина! — Фреймунд смеётся и окидывает Йоргена взглядом с ног до головы. — К тому же люди тебя уважают: уж больно лихо ты косишь рийцев. И вот это, Ульвер, — он оттягивает пальцем правое веко, намекая на глаз и прозвище, — добавляет тебе значимости в их глазах. В тебе видят легенду, как и во мне. — Ты свою придумал сам. — И неплохо вышло, аль? — улыбается он. — Да и не так уж я и соврал. Сказал, что вырос в горах — то правда. В Ольшвейде, слыхал? Йорген качает головой. — Посерёдке от столицы до Рюгде, за Волчьим Загривком, — поясняет Фреймунд. Название горы Йоргену знакомо, но не более. Деревня, видать, совсем мелкая. — И отец мой был косолапым — чем не медведь? — Но Палач Королей не был твоим братом. — Считай, что был, — хмыкает Фреймунд. — Он ведь, как мы с тобой, служил Риетту, щитом Императора был, титул из его рук едва не принял… за убийство саарского короля, — он щурится лукаво, делая ещё глоток. — Не сиди его голова на рийской пике, я б решил, что говорю с ним сейчас. Йорген ничего не отвечает, и Фреймунд продолжает: — Присягу мы все одну и ту же принимали, одну и ту же — нарушили. Так что брат он мне такой же, как ты, Улле. К слову, зови меня Фреем, гм? А что до Гьёрры… Она кузнецам благоволит, а ты как раз кузнец. Будто сама богиня мне тебя и послала, аль? — Для чего? — Чтоб подле меня стоял, братом мне названным был. О нас легенды сложат: дъярг Фреймунд Свирепый, Медвежий Сын, и Ульвер Мертвоглазый. Братья Йоргена, Палача Королей. Избранники Гьёрры. Звучит же! — его взгляд сверкает, и он убирает ноги со стола, наклоняется к Йоргену. — Скажем, ты своим глазом видишь брата нашего павшего, и глас его к тебе во снах является. Говорит он тебе, что лучше для Норд’Эхста будет, а я слушаю — и веду Север туда, куда он накажет. — Последнее это дело — мертвецов слушать, — замечает Йорген. Фреймунд ухмыляется, откидываясь на спинку кресла. — Занятный ты человек. Слава тебя не прельщает, власть тебе не манит. Чем тебе угодить? Золотом? Землями? — Зачем? — просто спрашивает Йорген. — Сказал же, — Фрей начинает терять терпение, — ты мне подходишь. На тебя равняются, тебя боятся. Сильного дъярга должны окружать сильные воины. Ольгер хороший стратег, да и комендант из него выйдет отменный, но ему легендой не стать. Низковат, староват… Простоват. И ты знаешь наших союзников, — он небрежно машет в сторону заскучавших саарцев. — Но, что важнее, ты знаешь наших врагов. Мы будем атаковать с севера, где я возьму Массерпост, потому что знаю его как свои пять пальцев… Ха, вернее, четыре с половиной, — он усмехается, показывая обрубленный мизинец. — Все тайные ходы, слабые места… Уверен, ты знаешь то же о Жардо. Ты воевал с рийцами на одной стороне, тебе известны их тактики и манёвры. Ну же, Улле. Давай вершить историю. «Навершил уже своё…» — хмыкает Йорген, не сводя с Фреймунда тяжёлого взгляда. Но его слова… Они заставляют задуматься. Будет ли он и впрямь полезен? Сможет ли он помочь? На войне, в Жардо. Сможет ли взять столицу для Шемера, закончить этот кровавый поход, вернуть его домой поскорее?.. Живым вернуть. Уважит Фрея — заслужит его расположение. Попросит выделить ресурсы на восстановление Рюгдхольма. И Сигге никогда больше не будет знать голода и бедности. Он исполнит свой долг и позаботится о ней. С другой стороны… Да кто он такой? Простой солдат. И пусть исходил Риетт вдоль и поперёк, пусть перебрал с ахше сотню военных трактатов… Разве делает это его полководцем? Фреймунд ждёт от него слишком многого. Стать его правой рукой… Считай, хассете — снова. Однажды он уже согласился — и что из этого вышло? И всё же… Всё же Фрей, пожалуй, единственный, для кого он — настоящий он — на Севере не предатель. Йорген смотрит на него и видит во взгляде напротив узнавание. Фреймунд знает, каково это — оставить Север. Знает, каково вернуться. Он не понравился Йоргену сразу, но… не оттого ли, насколько они похожи? Ложь — вот что насторожило Йоргена в нём. Ложь — вот чем выстлан его собственный путь. Ложь, предательство, бегство. Фрей смотрит на него с немым вопросом: не пора ли выбрать сторону? Не пора ли выбрать Север? Он ведь так или иначе пойдёт на эту войну ради Сигрид — отчего бы не пойти с ним? Рюгдхольм сгорел, в Сааре ему путь заказан, Риетт… В пекло Риетт. Ему нечего делать со своей жизнью, так к чему противиться? Никогда ведь не противился: шёл дорогой, что для него избирали другие. Да и вправе ли он вообще раздумывать об этом? Кем бы ни был Фреймунд раньше, сейчас он дъярг Севера, а значит, приказ его — закон. Примет ли Фрей отказ? И есть ли у Йоргена для него причины? И с каких пор ему вообще эти причины нужны, чтобы делать то, что должен? Вот только… должен ли? Его компас сбит, стрелка мечется, тянется к югу. Где-то там Шемер ведёт войска на Жардо. Должен, решает Йорген. Фрей смеётся и звучно хлопает ладонями по коленям: он разглядел во взгляде напротив ответ на свой вопрос. — Вот и славно, — радуется он. — А теперь, господа послы, — переходит на чистейший, хрустальный риеттский, — приступим к переговорам.