Другие танцы

Иногда Мадлен терпеть не может свою работу. Бесконечные дни в засаде — в дождь, лёжа в грязи, не чувствуя половины тела? Это она может стерпеть. Месяцы под прикрытием — с любезными улыбками, выдуманной личностью, поддельным акцентом? Пожалуйста. Убийства? Ладно. Пытки? Сойдёт. Но честолюбивые мелкие идиоты… О, они заставляют её всерьёз задуматься о ранней пенсии. — Мы не можем их бросить! — в который раз заявляет капитан Соннери, будущий граф Нерцильи. — Заткнись, пока я не отрезала твои яйца и не запихала их тебе же в глотку, — ласково шепчет Мадлен, предупредительно царапая его шею кончиком кинжала. — Нельзя оставлять их тут! — Можно, — заверяет она и пихает его к выходу из темницы. Капитана Жака Соннери и его отряд из тридцати человек пленили две недели назад под Вамо-де-Калли. С тех пор их держали в темнице крепости Вамо-Касе, и, судя по тому, что увидела Мадлен в камерах, неплохо кормили, поили и даже время от времени давали умыться. — Они под моим началом! Я за них в ответе! — не унимается Жак, и единственное, что останавливает Мадлен от того, чтобы вырубить его здесь и сейчас, так это нежелание тащить эту детину на своём горбу. — Стоило подумать об этом, прежде чем попадаться в плен, — хмыкает она, снова толкая его — уже жёстче. Приказ освободить маленького виконта поступил два дня назад от Капитана: он опасался, что граф Нерцильи, души не чающий в единственном сыночке, наделает глупостей в обмен на безопасность ребёнка. Например, сдаст саарцам свой замок, подпуская их ближе к Жардо. Ещё ближе. Её задача казалась простой: найти Жака и доставить его отцу. Она не ожидала, что этот засранец будет упираться. — Я не брошу своих людей! Передай отцу, что… — Передашь сам, — отрезает Мадлен. Это начинает надоедать ей. Она протягивает руку сквозь решётку ближайшей камеры и дёргает на себя пленника — такого же безусого цыплёнка, как его капитан. Подставляет кинжал к его рёбрам. — Не пойдёшь со мной — я всех здесь перебью. — Ты… ты не сделаешь этого, — ужасается он. — Проверим? Соннери бледнеет, потом краснеет от злости — бросается на неё. Она отпихивает его ногой и поворачивается к пленнику, чтобы исполнить свою угрозу, как Жак восклицает: — Нет, стой! Я пойду! Пойду, — умоляюще повторяет он, и Мадлен отпускает солдата. — Вставай, — приказывает она. — Не отходи от меня ни на шаг. Делай ровно то, что я скажу. И ни звука. Он, сглотнув, судорожно кивает. Мадлен довольно улыбается. Так-то лучше.

***

С рассветом они покидают Вамо-Касе, а к закату разбивают лагерь на болотах. До Нерцильи ещё день пути, и лошадям надо дать отдохнуть. — Попробуешь сбежать — я услышу, — предупреждает она, раскладывая на земеле спальник. — Я нужен тебе живым, — неуверенно отзывается Соннери. — Необязательно. Как думаешь, если принесу графу твою голову, он захочет отдать замок саарцам? Или, может, всё же разозлится на них и решит отомстить за сыночка? — усмехается она. — Ставлю на второе. — Ты… ты хуже саарцев! — возмущается он. — Ой ли? Мадлен смеряет виконта насмешливым взглядом. Мальчишка… И везёт же ей на них в последнее время. Она достаёт из сумки еду, гадая, как там её Волчонок на Севере. Отправила ребёнка прямиком на восстание… Но ничего, справится. Она хорошо его обучила. — А можно… Можно и мне немного? — просит смущённо Жак, когда урчащий живот выдаёт его голод. Мадлен швыряет ему лепёшку с мясом. — Всё ещё хуже саарцев? — поднимая бровь, спрашивает она. — Вообще… Они лучше кормили, — бормочет он, набивая рот. Прекрасно. Так риеттских торговок ещё никто не оскорблял: чтоб стряпня в плену была лучше их… Впрочем, в Вамо-Касе им, поди, приносили объедки с замковых кухонь, а там повара всяко лучше деревенских стряпух. — Как вы попались-то? — пользуясь тем, что пацан перестал дуться, Мадлен решает его разговорить. Она любит послушать чужие речи — издержки профессии. Последние её попутчики и компаньоны были паршивыми собеседниками: сначала Йорген, с которым говорить — что со стеной, потом Волчонок, из которого каждое слово приходилось выгрызать. Жак, не переставая жевать, рассказывает ей о том, что его отряд послали освобождать завоёванные саарцами деревни, да вот только не слишком-то местные фермеры радовались освобождению. Оказывается, саарский принц посулил им права на землю. «Умно», — думает Мадлен. В Риетте вся земля принадлежит Императору или его прямым вассалам. Фермеры пользуются ей, но платят подати — неподъёмные в последние года из-за вечно растущих нужд: кюэрские походы, восстание на Севере, бунтующий Юг… — Принц им сказал, мол, в Сааре земля принадлежит людям, если они на ней десять лет проработают. Подати там платят с доходов, а не… Ну, как у нас, — он посматривает на неё, гадая, насколько хорошо она смыслит в денежной политике Империи. — А как же сожжённые деревни? — спрашивает Мадлен. В Жардо только об этом и говорят: саарский принц шагает по Риетту, оставляя за собой кровь и пепел. Она знает, что слухи лживы. Догадывается даже, что по приказу Капитана они и распущены. Зародились они в Жардо, это уж точно. Чем ближе она подходила к границе Среднего и Южного Риетта, тем меньше об этом слышала. Зато на западе и севере рассказы о буйствах саарского принца обрастают всё новыми и новыми жестокими подробностями. — Он знамёна жжёт, флаги, — говорит Соннери. — Приказывает все снять и сложить в кучу на площади. — Так ли страшен в бою, как о нём говорят? — Король их? — хмурится Жак. — Я сам не видел. Его войско ж впереди. Он указывает куда-то в сторону Жардо. Мадлен кивает. Гаттар-ахшад прокладывает путь к столице. Войска же Шемера-ахшеде держатся в тылу, расширяя завоёванные территории. Но в Жардо больше любят байки о нём, а не о его венценосном брате. Мадлен знает, почему, но всё равно спрашивает: — А принц? — Тоже не видел, — нехотя признаётся графёнок. — Но про него… всякое говорят. — Например? — Что у него рука из чистого золота. Что бьётся, будто смерть над ним не властна. И, ну… Я в это не верю, но… — он поглядывает на неё исподлобья. — Солдаты… Они простые деревенские парни. Безграмотны, суеверны… Сам я так не считаю… — Выкладывай уже, — фыркает Мадлен. — Говорят, что он проклят, — где-то на болоте ухает сова, и Соннери ёжится. — Мол, никто его ни ранить, ни задеть не может, потому что он уже… того. — Мёртв? — улыбается она. — Ага. И кости свои возит в мешке у седла, — мрачно добавляет Жак. — Услышишь, как рядом гремят — хана тебе, значит. Мадлен смеётся. — Говорю же, я в это не верю! — вспыхивает пацан. — Так, солдаты болтают… — Ну-ну, — тянет Мадлен, укладываясь на бок и игнорируя недовольное бурчание графёнка: «Может, хоть костёр разведём?..» Какой костёр, когда они беглецы на захваченных территориях? Одним словом, идиот. Она закрывает глаза, собираясь подремать несколько часов, прежде чем разбудить Соннери и продолжить путь. Погреметь бы чем над его ухом… Пусть думает, что жуткий саарский принц явился по его душу. «Йорген, Йорген, — думает она, засыпая. — Как много занятных историй ты упускаешь, сидя на своём Севере».