Другие танцы

Блядский Север. Дважды блядские дикари. Трижды блядский холод. Дюжину раз — пять дюжин — блядский Гаттар. Дарэм знал, что легко не будет. Как только советник ахшада осторожно начал: «Дело тонкое…» Как только другой прокашлялся: «Разведчики доложили о восстании. В Норд’Эхсте новый король. Северянин…» Как только Гаттар-мать-его-ахшад сказал: «Да что там делать-то? Этим лаххэ только дай повоевать. Они имперцев больше нашего ненавидят. Да они в ноги тебе упадут, будут умолять их в долю взять. Хоть отдохну от твоей поганой рожи…» Как только Шемер утешил его без привычной своей улыбки: «Они не дикари. Всё пройдёт гладко, вот увидишь, Даруш…» Дарэм знал, что нихрена гладкого, кроме бескрайнего льда, его на Севере не ждёт. Он ведь не дипломат даже — никогда им не был, Гаттар просто нашёл повод сослать его куда подальше, вот и поставил во главу делегации. «С тобой будут послы, так что не пропадёшь. И охрану я тебе дам, не ссы». «Вот только всю охрану перебили ещё в порту, а послу твоему, осёл ты безмозглый, — зло думает Дарэм, — черепушку раскололи, стоило ему рот открыть». Они остались вдвоём с Джамешем, которого северяне тоже приняли за посла, хотя он и обычный писарь. Дарэм не поправлял их, не желая остаться в этом дивном гостеприимном краю в полном одиночестве. Ещё и голуби все на корабле сгорели… Теперь со своими не связаться. Они должны были отправить птицу в Вамо-Кассе, Шемеру, чтобы он оттуда послал гонца Гаттару. Но от единственной ниточки, связывающей его с ахшадом, остались обугленные перья. Голубей из Вамо-Кассе в Норд’Эхсте не держали: только птиц из северных графств да Жардо. О саарских и спрашивать было нечего… Но он всё равно спросил в день их первых переговоров. Северный король — здесь его звали «дъяргом», язык сломишь — рассмеялся ему в лицо. Через неделю после этого, когда условия были обговорены, дъярг Фреймунд выделил двоих воинов — «Щедро, ничего не скажешь», — фыркает Дарэм, вспоминая об этом, — и отправил с ними Джамеша обратно в Риетт, сообщить об итогах. Союз был заключён, вот только… Узнал ли об этом Гаттар? Прошёл месяц — и никаких вестей. Ему дъярг запретил покидать Север. «Любому союзу, — сказал он на чистейшем риеттском, за который расквасил голову послу, — нужен гарант. Не бойся, кольде. Верну я тебя твоему королю, как только возьмём Жардо». Дарэм так и не понял, что значит «кольде». Он не раз слышал это слово из уст северян, да только хрен их разберёшь: с этих дикарей станется друг друга выблядками звать направо и налево. Манер у них не больше, чем у Гаттара. Думая об этом, он не может не отметить сходства между их правителями. Что один, что второй — бешеные самодуры. Вот только звериность Гаттара проста и понятна Дарэму: его нрав всегда был горяч, с самого детства. Тогда… Даже тогда он был жесток, но его злость была столь же пылкой, как и веселье. Горела ярко, затухала быстро. Это потом гнев окончательно отравил его дурную голову. Он, всегда обиженный на отца, на Шема — за то, что тот, младший, стал ахшеде, — взъелся на Кади после той… Гм, истории. И на Дарэма, конечно. На своего собственного хассете. Дарэм проклинает тот день, когда принял его предложение. Знал бы, как оно сложится… Да как было знать-то? Ничто не предвещало. Они были дружны, не разлей вода. Росли вместе, учились, тренировались. Гаттар братом его звал. Говорил: «Два у меня брата — ты и Шем. Два брата и слизняк в довесок». Отец был рад, что Дарэму удалось подружиться со старшим сыном ахшада. «Будешь его хассете, — мечтал он. — А Кади подрастёт, станет женой Шемеру-ахшеде. Лучшей позиции для нашего рода и придумать нельзя». Дарэма подобный расклад устраивал, хоть и опасался он за сестру. Видел, как она на Гаттара смотрит — так же, как он. Видел, как смотрит на него Шем, мелкий ещё, забавный такой… добрый. Смотрит так же, как он — на его старшего брата. Он не хотел, чтобы сердце Кади разбили, но знал: неизбежно разобьют. Когда станет женой Шемеру, а однажды ночью найдёт в его постели мужчину. Ему надо было уберечь сестру от позора, надо было позволить Гаттару взять её в жёны. Отец бы не был доволен таким союзом, но смирился бы: не ахшеде — так ахше. Тоже неплохо. Надо было просто позволить этому случиться: время так или иначе расставило всё по местам. Кадифь-таки стала женой Гаттара. И ахшеси стала — какая ирония… Но тогда… Увидев, как Гаттар прижимает сестру к мраморной колонне в саду, как целует её шею, как шепчет ласково, так ласково… Он не сдержался. Дураком был, тьфу… Как сейчас помнит набат мыслей в голове: «Ты обещал». «Ты мне обещал, подонок, жить вместе, умереть вместе». Дарэм клятву ему дал: не брать жены, не зачать ребёнка, грудью своей его защищать. И как легко, о, как легко было дать эту клятву своему весёлому, своему злому, своему дикому, горящему ахше. Эта клятва не оковами была — освобождением. Гаттар и не знал, как облегчил ему жизнь, дав единственную достойную причину никогда не жениться и быть с ним рядом. Всю юность Дарэм с тошнотой представлял день, когда отец выберет для него жену, как ему придётся возлечь с ней — с женщиной — ради наследника. Гаттар подарил ему свободу, привязав к себе. А потом выкинув, как непослушного пса. Прирезал бы, как с гончими и тиграми своими поступал, если они не поддавались дрессировке, да только от позора бы не отмылся: собственного хассете зарубить — где это слыхано? Дарэм не любил его больше, давно не любил. Сейчас не уверен даже, что то чувство, жгучее, болезненное, едкое, было любовью. Просто юная кровь бурлила. Просто видел в нём себе равного: Гаттар был так же неудобен отцу, как он — своему. Оглядываясь назад, Дарэм думает о том, что куда проще было бы влюбиться в Шемера. У них было кое-что общее, в конце концов. Но Шем, солнечный, изнеженный всеобщей любовью Шем, не отзывался его сердцу. Затаённая на весь неправильный мир обида кипела в его груди, тёмная, страшная — и тянулась к Гаттару. С годами она никуда не исчезла, но остыла. Гаттар выплёскивал свою ненависть огнём и сталью, Дарэм держал внутри ядом да язвами. Он и ненавидел-то его уж больше по привычке, чем всерьёз. В Риетте война заставила их держаться рядом, дала общую цель, притоптала старые распри. Да и у Гаттара нет больше причин на него злиться: он получил, что хотел. Корону, славу, Кадифь. Но здесь, на Севере, у Дарэма нет других дел, кроме как ненавидеть своего ахшада, и он держится за это чувство — единственное, что связывает его с домом. Дом… Как же скучает он по Айе-Халиджи. По солнцу и теплу. По парным хаммамам — о, что бы он ни отдал сейчас, чтобы оказаться на горячем мраморе и позволить сильным рукам слуги размять плечи, втереть в кожу ароматное масло… И еда, прекрасная, пряная дворцовая кухня. Дарэм ковыряет в тарелке свой скудный ужин и морщится. Блядский Север. Дважды блядские дикари. Трижды блядский холод. Дюжину раз — пять дюжин — блядский Гаттар. Фреймунд пихает его в бок и смеётся, что-то говоря на норде своему… наместнику? Дарэм не понимает, что за отношения их связывают, что здесь за иерархия. Фреймунд правит своими людьми не как ахшад, издалека, через приближенных и двор. Он сидит с ними за одним столом, прямо как сейчас, ужиная в тронном зале. Тренируется с ними во дворе этого клятого промозглого замка. Чинит с ними корабли в порту, готовясь к отплытию. Уже скоро: в начале лета, что бы тут летом ни звалось: снег вот только начал сходить… При других северянах Фреймунд не говорит с ним на риеттском, и Ульвер переводит слова дъярга на саарский: — Он спрашивает, как тебе еда, — говорит северянин. Дарэм полагает, что колкость вопроса теряется в переводе. Манера Фреймунда изъясняться ему знакома. Наверняка он спросил что-то вроде: «Не угодила тебе наша пища, аль, посолушка?» — В Кёпю-Бахри собак лучше кормят, — отвечает Дарэм. Ульвер всё равно наверняка сгладит его слова. — Но ты и сам это знаешь, не так ли? Он приподнимает бровь, но северянин не отвечает ему — переводит дъяргу. Дарэм почти уверен, что Ульвер — не его имя. Почти. Он говорит на высоком саарском, дворцовом. Знает различия между ахше, ахшеде и ахшадом. И имя… Месяц назад. Дарэм знает, что не ослышался. Ульвер говорил с Фреймундом и назвал имя Алайи. Может, и совпадение… Да только имя-то редкое. Такого северянину, даже прожившему какое-то время во дворце, о Сааре не узнать: имена делятся на те, что может носить простой люд, и те, какими называют детей знатные семьи. И дворяне не любят повторяться. Если ахшеде зовут Шемером, никто при его жизни не посмеет назвать так сына. Ни одного Гаттара, например, в Сааре сейчас нет: только в Риетте один вот воюет. Может, какой ещё род и назвал свою дочь Алайей, но Дарэм таких не знает, кроме той, что наложницей служит в гареме Шема. Её семья богатая, известная, имена детей на слуху. Вряд ли бы кто дал такое же имя своей дочери. И северянин откуда-то её знает. Наложницу ахше, на которую запрещено открыто глядеть всем, кроме господина и гостей его гарема. Дарэм, конечно, наслышан о хассете Шема. Как не слышать-то? Весь дворец только об этом и гудел. Признаться, он завидовал ахше и его дикарю: им удалось воплотить то, что у Дарэма не сложилось. Но он никогда не видел печально известного Йоргена, а потому сказать наверняка не может. Да и казнили ж его в Риетте… Шем до сих пор небось с костями этими носится — смотреть жутко. Была у него мысль шепнуть Джамешу о своих подозрениях, но Дарэм не стал. Писарь доложит Гаттару, и полудурок потребует у короля Севера голову убийцы отца. Фреймунд не отдаст: они с «Ульвером» близки, да и не скрасит его правление предательство сородича. Для Северян Йорген, Палач Королей, герой и идол. Они не разменяют его монетой, и о союзе можно будет забыть. К тому же Дарэм всё ещё может ошибаться. — Дъярг говорит, ты слишком дерзок для посла, — переводит Ульвер, или Йорген, или кем бы он ни был. — Спрашивает, какой у тебя титул на родине. Дарэм фыркает. Разве известно этой деревенщине Фреймунду что-то о саарских титулах? Или о титулах вообще. Он, может, и назвался королём, но Дарэм же видит: нет в нём голубой крови. Повадки звериные, солдатские. Нрав грубый и наглый. Да и вид… Дарэм достаточно за свою жизнь дворян повидал — и саарских, и заморских, — чтобы на глаз отличить породу от купеческого богатства. Фреймунд, впрочем, и с купцами, разжиревшими и пробившимся к верхушке, ничего общего не имеет. Титул достался ему не с деньгами, он взял его силой. Выгрыз с мясом — буквально. Дарэм до сих пор помнит, как увидел его впервые, когда северяне швырнули их на каменный пол этого самого зала. На Фреймунде тогда была кожаная броня — такая же, как на всех. Ни короны, ни начищенных доспехов. Волосы, как у всех, заплетены в косы на висках. Иногда он стягивает их сзади, но тогда они диким ворохом горели за его спиной — рыжие, и борода такая же. Темнее казалась из-за грязи. Взгляд ледяной, а улыбка безумная. И лицо в крови всё. Дарэм удивился, как можно так запачкать в бою лицо? Потом понял. Собственным глазами увидел неделю спустя, когда волны принесли риеттские корабли, и Фреймунд повёл всех в бой. «И ты с нами, посолушка, — шепнул он ему на риеттском, вручая саблю, изъятую ещё в первый день при высадке. — Не думал ведь, что на Север отдыхать приехал, аль?» Дарэму по большому счёту было плевать, где убивать риеттцев: на юге или здесь. Он пошёл в бой. Фреймунд сражался неистово. С жестокой, кровожадной силой. Его стиль боя не был похож на саарский — изящный, плавный, лёгкий. Не был похож и на отточенные, резкие движения риеттцев. В нём была та же животная ярость, что и во всех северянах, но… Не совсем. Они с Ульвером-Йоргеном выделялись на поле боя. Но если друг дъярга сражался с ледяным спокойствием, почти безразличием, убивал быстро, чётко, действенно, будто всю жизнь только это и делал, то Фреймунд… О, он делал это игриво. Зрелищно. Он смеялся, рассекая чужую плоть. Он ревел зверем, подкидывая противника в воздух — легко, как тряпичную куклу, — успевая замахнуться и переломать ему хребет своим огромным топором. Он рвал их зубами, сплёвывая уши, ошмётки кожи и мышц. Это была жуткая, жуткая картина. Столь чудовищная, что Дарэм не мог отвернуться. Это едва не стоило ему жизни. «Не зевай, посолушка», — рассмеялся ему в лицо Фреймунд, опуская топор за его спину — мерзкий хруст. От него пахло кровью — горячей, свежей. Ею были окрашены его зубы. Она капала с его бороды. Иногда Дарэму кажется, что он не родился таким конопатым, — веснушки покрывают всё лицо Фреймунда, — а это брызги крови впитались в его кожу, высохли ржавью на его прямом носу, на его выбитых, как этот замок их, из камня, чертах. Ему куда больше подошло бы иметь страшный алый глаз, чем Ульверу. Но нет, его светлые-светлые проницательные глаза всегда смотрят ясно. Прямо как сейчас. Дарэм встречается с ними взглядом, не отводит. Вспоминает, что ему был задан вопрос. — Скажи ему, что я хассете ахшада, — отвечает он. — Объясни, что это. Йорген — о, теперь Дарэм уверен, что это он, — спокойно кивает. Узнавание — вот что Дарэм видит в его лице. Не удивление, нет. Узнавание. Йорген связывает его имя с тем, что наверняка знает о Гаттаре. Связывает его лицо с лицом Кадифь, которую видел во дворце каждый день. Они похожи, в конце концов: те же узкие черты, нос с горбинкой, карие глаза, острые скулы и подбородок. Распусти он волосы, что носит в тугом пучке на затылке, сбрей щетину и подведи глаза углём, как сестра или Шемер — они сошли бы с ней за близняшек. Дъярг выслушивает Йоргена, расспрашивает долго, чему-то смеётся. Пихает его. — Что? — огрызается Дарэм. — Его позабавило, что ты не можешь взять себе жены, — переводит Йорген. — Спрашивает, можешь ли мужа. Дарэм роняет кусок колбасы — колбасы, мать его, которую Гаттар даже тиграм своим бы не дал, — от обвинений, которых всю жизнь избегал, которые навлекли бы на него на родине позор, прославили бы, как Шемера, развратным мужеложцем. — Это не оскорбление, — добавляет Йорген. Дарэма бесит то, насколько он спокоен. — На Севере нет подобных предрассудков. — Мужчины могут… брать в мужья других мужчин? — не верит Дарэм. Йорген, кажется, задумывается над ответом. — В брак ради детей вступают, — говорит он в конце концов. — Но в постель никому не лезут. Дарэм фыркает. Косится на дъярга. Снова фыркает. — Скажи ему, что в Сааре подобное невозможно. Йорген кивает, переводит. Фреймунд снова смеётся. — Он говорит, что мы не в Сааре, — хмыкает Йорген и как ни в чём не бывало возвращается к еде — ну, или тому, что здесь подают вместо неё. Дарэму кусок не лезет в горло. Он сжимает челюсти — так, что сводит зубы. Смотрит в чашу с вином, что дъярг всегда приносит на стол для него, хотя сам предпочитает мёд или пиво. Ему надо… отвлечься. Подумать о чём угодно другом. — Шем считает тебя мёртвым, — говорит он вдруг, и Йорген замирает. — Гм, — отзывается он хрипло. Что, уже не такой спокойный, а? Дарэм цепляется за чужую боль с наслаждением, с облегчением, добавляет как бы между делом: — Ему привезли твои кости из Риетта. Он привязывает их к седлу, когда идёт в бой, а ночью берёт с собой в постель. Йорген смотрит на него, и Дарэм впервые видит в его взгляде чувство — настоящее, отрытое, кровоточащее, как свежая рана, чувство. Йорген в ужасе — и у Дарэма перехватывает дыхание от неожиданности, от пугающего, тёмного удовольствия. Будто что-то насытилось в нём этим ужасом. И одновременно стало в разы голодней. Дъярг что-то спрашивает, но Йорген игнорирует его. — Зачем, — сипло выдавливает из себя он — с судорожным присвистом, будто стрелу из груди дерёт, а не слово. — Что — зачем? С костями твоими спит? Ты мне скажи, — фыркает Дарэм, делая глоток вина — терпкого, крепкого. Риеттское, должно быть. Во Айе-Халиджи у него была коллекция со всего мира — в особняке, что выписал ему Гаттар лишь бы не встречать во дворце. Йорген встаёт — резко, роняя стул. Оступается шатко, прежде чем выпрямить спину. Уходит не оглядываясь, и Дарэм ловит на себе насмешливый, любопытный прищур Фреймунда: наверняка дъярг хочет спросить, что такого он сказал его наместнику. Но его переводчик только что вылетел за двери тронного зала, а на риеттском он при всех говорить не станет. Дарэм вздёргивает бровь. Фреймунд усмехается, салютуя своей кружкой. «Твоё здоровье, посолушка».

***

Дарэм не удивляется, когда, поднимаясь после ужина в башню, слышит за спиной лязг железа. Не шаги, нет: Фреймунд ходит неслышно, как лесной зверь. Позвякивают застёжки на ремнях его брони. Не удивляется он и тому, как предупреждающе ложится на древесину чужая ладонь, мешая ему открыть дверь в покои. Фреймунд разместил его в королевской башне, подле себя. Сначала Дарэм думал, что это от недоверия: держи друзей близко, а врагов — в покоях напротив своих, по всей видимости. Потом, заметив в своей комнате дверь в спальни фрейлин и гардероб, полный изысканных женских платьев, счёл это оскорблением — детским, пошлым и грубым: Фреймунд выделил ему покои королевы замка. Теперь же Дарэм вновь ставит его намерения под сомнение. — Задержись, — говорит дъярг. Это не совсем приказ, но и не просьба. Дарэм поворачивается — и Фреймунд указывает ему на кресло у камина. Они садятся прямо как месяц назад, друг напротив друга. Только в этот раз всё внимание дъярга приковано к нему. — Так значит, не посолушка ты вовсе, — тянет Фреймунд, снова закидывая ноги на стол. Дикарь, — а правая рука короля, как там… хазет? — Хассете, — исправляет Дарэм. — Хас-се-те, — Фреймунд пробует новое слово мелодией. — Не знаю, как твой король, но вот я… Я не стал бы отсылать свою правую руку так далеко. От неё мне здесь пользы побольше, — он ухмыляется, кладя упомянутую ладонь на свой пах. Сжимает член сквозь штаны, и Дарэм знает, знает, что нельзя опускать взгляд, но… Фреймунд смеётся. — Так почему король послал тебя на Север? — Он доверяет мне больше, чем остальным. — Выходит, он честь мне сделал, аль? — Выходит, так. Фреймунд задумчиво тянет: «Хм-м-м», не переставая поглаживать себя. Не отрывая от Дарэма хитрого, игривого взгляда. И вдруг одним резким движением убирает со стола ноги, ставит на пол, кладя локти на колени и наклоняясь заговорщицки. Дарэм благодарит своё закалённое тренировками тело за то, что не вздрогнуло от этого неожиданного выпада. Фреймунд манит его ближе, глядя лукаво. Дарэм фыркает, хмурится, но наклоняется. Какого чёрта он наклоняется? И тут Фреймунд спрашивает последнее, что Дарэм ожидал: — Тебе нравятся мои волосы? — Что. — Мои волосы, — невинно повторяет Фреймунд. Тянется за спину, распуская пучок и позволяя рыжему вороху рассыпаться по плечам. — Я… Я не понимаю суть вопроса, дъярг, — цедит Дарэм, выпрямляя спину и сжимая подлокотники. Что, блять, происходит? — В смысле, не понимаешь? — смех Фреймунда становится жёстким. Его запал короток — он злится, и глаза его хищно щурятся, блестят недобро. — Ты забыл риеттский иль отупел? Я простой вопрос задал. — О волосах, — Дарэм всё ещё не может поверить, что они говорят об этом. С королём, мать его, Севера. — И что? Я хочу знать ответ. Дарэм заставляет свою челюсть расслабиться: не хочется возвращаться домой со стёртыми в порошок зубами. Он выдыхает, медленно и чётко произнося: — Нет. Мне не нравятся твои волосы. Фреймунд снова тянет: «Хм-м-м». Хоть не трогает себя в этот раз — и на том спасибо. Мелкие радости жизни, а? Как низко опустился порог его благодарности… — Почему? — спрашивает дъярг. — Чт… Да потому… Они грязные, — Дарэм с трудом находит слова, потому что, нет, правда, какого хрена? — Разве? — удивляется Фреймунд, пропуская свои патлы сквозь пальцы. Вернее, пытаясь: пятерня путается в жёсткой гриве, и он бросает затею. — Но длинные, аль? — с ухмылкой добавляет он. — Знаешь, что это значит? Шемер провёл с ним беседу о культуре северного народа перед выездом, так что Дарэм легко отвечает: — Ты убил кого-то. Давно. — Хочешь знать, кого? — Нет. Да?.. — Своего отца, — говорит Фреймунд, внимательно следя за реакцией. Ухмыляется, будто получил, что хотел, и откидывается в кресле. — Он был мерзавцем. Я опустил его рожей в угли и держал так, пока он не затих. Его звали в деревне Медведем, но визжал он, как свинья. И плоть его пахла так же… Как свинина на углях. Тебя это пугает? Дарэм фыркает. — А ты хотел меня напугать? — Тебя это возбуждает? А ты хотел меня возбудить?.. — Отцеубийство? Нет. — Жестокость, — поправляет Фреймунд, расставляя колени шире и снова опуская ладонь на свой член. — Меня — да. — Ты больной. Фреймунд пожимает плечами. — В Сааре бы тебя казнили за это. — Здесь тоже, — признаёт дъярг. — Но ты жив. Более того, он король. — Меня повязали, поставили на колени, положили голову на пень, занесли меч, — рассказывает он, — и дали выбор. «Если тебе так нравится убивать северян, — вспоминает Фреймунд, — можешь делать это для нас или сдохнуть прямо здесь и сейчас». Он говорит… о риеттцах? Но почему он рассказывает это ему? — Догадываешься, что я выбрал? — усмехается Фреймунд. — Впрочем, ни одного северянина я так и не убил. Зато рийцев зарезал столько, что и со счёта сбился. Ты тоже, аль? Дарэм кивает. — Я делаю это без удовольствия. И снова: «Хм-м-м». — Сдаётся мне ты привык много делать без удовольствия, — тянет дъярг. — На что ты намекаешь? Фреймунд не отвечает. Он просто встаёт и начинает раздеваться. Дарэм думает: Блядский Север. Дважды блядские дикари. Трижды блядский жар. Дюжину раз — пять дюжин — блядский Фреймунд. Он чертыхается и стягивает с себя сапоги. Фреймунд смеётся — смеётся так же, как смеялся, занося топор, — и хватает его за ворот, рывком вздёргивая с кресла. Когда он тянется к его шее, Дарэм до последнего не знает: прокусит ли зубами кожу, вырвет ли жилы с кровью?.. Но колючая борода вжимается в его плечо, и губы касаются горла влажно и торопливо, зубы царапают, смыкаются, тянут слегка — и язык скользит по шее к самому уху. — Пряный, — урчит Фреймунд ему в шею. — Масло с шафраном, — выдыхает Дарэм невпопад, расстёгивая кафтан. Рука северянина тут же лезет под одежду — грубая, шершавая. — Шафран, — хмыкает Фреймунд. Кусает за ухо, кусает за щёку — сожрать его, что ли, хочет? От него самого пахнет мёдом, железом, кровью — не вымылась из волос, из спутанной бороды. Мерзость, — думает Дарэм и втягивает воздух сквозь зубы. Фреймунд сжимает его подбородок тисками пальцев, целует требовательно, кусаче, прижимает своим телом ниже, ниже, пока они не оказываются на полу. Огонь трещит в камине, и Дарэм поворачивает голову, глядя на угли, вспоминая историю о его отце. Преступник, отцеубийца, блядское животное… Фреймунд целует его шею, прерываясь, чтобы качнуть головой, рассмеяться: — Шафран… Что его так забавит? Никогда не видел, чтобы мужчины маслами пользовались? Пожалуй, и впрямь не видел. Сам-то ванну небось всего дважды в жизни принимал, и то — в замке этом. До этого что, в проруби купался? Грёбаные северяне. Фреймунд прослеживает его взгляд, ухмыляется. Тянется к камину. — Что ты… Он зачерпывает горстью раскалённые угли, крошит в руке. — Твою мать! — Дарэм подскакивает на локтях, и Фреймунд смеётся, вжимая в его грудь ладонь — горячо, блять, как же горячо. Кожу жжёт, но что-то внутри жжётся сильнее, то, что годами молчало, заходится криком — освобождающим, пьяным. Фреймунд слизывает стон с его губ — по-звериному мокро, вульгарно, углём мажет его грудь, живот, сдёргивает нетерпеливо штаны и обхватывает мозолистыми перепачканными горячими пальцами его член. Дарэм хватает его волосы, наматывает на кулак и тянет на себя, впечатывая губами в губы. Зубы лязгают, он кусает в отместку — и Фреймунд рычит, по-настоящему рычит раздразнённым волком, переворачивает его на живот, вжимая лицом в ковёр и впивается зубами в загривок. Его член упирается Дарэму в ягодицы, и на мгновение ему кажется, что он возьмёт его прямо так, как дворовую суку, и ужас смешивается в нём с предвкушением разрушающей, заполняющей боли, но Фреймунд лишь толкается между его бёдер, языком считает позвонки на загривке, раздражая кожу жёсткой бородой. Дарэм приподнимает бёдра, позволяя ему просунуть под свой живот руку, обхватить член, задать рваный, резкий ритм — беспорядочный, как в разгаре битвы. Их захлёстывает войной и азартом, суматошной пыткой, бездумным стремлением выжить, выжечь, высечь металлом о металл искры. Горячее дыхание над ухом срывается на смех, и Дарэм отрешённо думает: он убьёт меня — и не заметит. Думает: возьмёт, как взял Север — по праву сильного, по зову крови. Думает: безумец. Грязный, алчный, неутолимый, неистовый. Как же сыто скалится тьма под рёбрами, как голодно она скалится. Больше просит. Сильнее. Жёстче. Он кончает с болезненным выдохом, чувствует горячую влагу меж бёдрами, и Фреймунд падает на его спину, тяжёлый и потный. — Я с тобой не закончил, — ухмыляется, разворачивая к себе, лижет щёку, как псина дикая. Дарэм спихивает его с себя, касается пальцами чёрной от угля груди: кожа горит с каждым вдохом сильнее. — Безумное… животное, — цедит, неверяще оглядывая ожог: несильный, но какого хрена? — А ты за ласками на Север поехал, аль, шафранушка? — смеётся. — За союзом. — Будет тебе союз, — обещает Фреймунд, дёргая его к себе за щиколотку, облизывая бёдра внутри, кусая… — Каждую ночь до отплытия по два, три союза… На выносливость не жалуюсь. — Слезь… с меня, — выдыхает Дарэм, откидываясь на локтях, и… — С-сука. Фреймунд смеётся ему в кожу, в рот берёт едва успевший обмякнуть член. Что он сказал?.. Что ещё не закончил с ним?.. Дарэм закрывает глаза. Огонь из камина печёт щёку, плечо. Жарко, до боли жарко. — В покои, — требует он. — Кровать… — Дойдём ещё, — мурчит Фреймунд, целуя его живот, прежде чем снова вернуться вниз. И они доходят. Фреймунд засыпает на нём, подмяв под себя, а утром берёт снова, поближе познакомившись с саарскими маслами — с шафраном и без. Он сам, король Севера, притаскивает вёдрами воду, наполняя для Дарэма ванну. Залезает туда тоже — и вода становится ржавой от крови в его волосах. Мутной — от угольного крошева на их коже, грязи и пота. Он целует его неторопливо, но без лени, с изучающим жадным намерением, пока вода не остывает. — Корабли чинить пора, — говорит в итоге и вылезает. Дарэм смотрит на его широкие плечи, мощную спину — веснушчатую, как и всё тело. В рваных полосках шрамов и мягких рыжих волосках, что всё ещё помнят его пальцы. — Ты дъярг, — напоминает Дарэм, морщась от вида воды, в которой сидит. — Тем более пора, — хохочет Фреймунд. — Что за дъярг плывёт на войну в рыбацкой лодчонке, аль? — он оглядывается на Дарэма, смотрит одновременно голодно и сыто. Знакомое, знакомое чувство. — Что ты сказал тогда Ульверу? — вдруг вспоминает он. — Ревнуешь? — дёргает бровью Дарэм. Что-то недоброе мелькает в его взгляде, острое. Тут же прячется за смехом. — Если ты так с ним заигрывал, что он сбежал в ужасе, то волноваться мне, поди, не о чем, — говорит. — Но не забывайся, шафранушка. Север мой. И всё здесь принадлежит мне. — Моя жизнь принадлежит ахшаду, — фыркает Дарэм, вылезая из ванны. Да какая это ванна, после того как в ней этот боров полежал? Ведро помойное. — А если я убью его? — спрашивает Фреймунд. Дарэм поворачивается. Шутит? Не понять. — Я вслед за ним умру. Хассете, помнишь? — щурится он. — Хм-м-м, — тянет. — Украду тебя, значит. — О, он только рад будет, — смеётся Дарэм, и Фреймунд с любопытством провожает улыбку с его губ. — Я всё же прав был, аль? Он тебя неспроста на Север отослал. — Долгая история, — отмахивается Дарэм. Вздыхает под пытливым взглядом: — Он трахнул мою сестру. — Вместо тебя? — свистит Фреймунд. — Не говорили мне, что саарский король — слепой дурак. Дарэм фыркает с удивлённым смешком. Он… не привык. К открытому, бесстыжему желанию. — Он женщин любит, — зачем-то объясняет он. — У него пять жён, — Дарэм хмурится, поправляясь: — Шесть. — И это нас зовут дикарями? — Фреймунд натягивает одежду — ту же, что сбросил на пол перед купанием. — У нас на Севере знаешь, как говорят? «Жена на другого посмотрит — позор тебе. Сам на другую глянешь — позор вдвойне». Дарэм косится на него недоверчиво. Да где это видано, чтобы человек, вырывающий другим глотки зубами, имел какие-то моральные соображения насчёт — о, да бога ради — супружеской верности? — У нас другие порядки, — говорит он. — Ахшад вправе взять столько жён, сколько захочет, и гарем наложниц набрать в придачу. — Жадные вы люди… — тянет Фреймунд. — И короли ваши занятно устроились: себе и жён, и наложниц, а хассете своему — шиш с маслом. Шафрановым, — с ухмылкой добавляет он. — Это чтобы защищать его было легче. Когда нет, ради чего жить, и умереть не жалко. — И как, легко тебе? — смеётся Фреймунд. — Подыхать не жалко? Дарэм в ответ огрызается: — Ты корабли чинить шёл. — Спешишь куда-то, аль? К королю своему, может? — Фреймунд хватает его за шею, целует грубо. — Успеем, шафранушка. — Ты моё имя забыл? Аль? — перекривляет он раздражённо. — Дарэмом зови. — Не хочу, — Фреймунд трётся о него, лижет за ухом. — Дарушем тогда, — предлагает он. — Даруш? А я кто тогда, Фреймуш? — гогочет, сжимая своей лапищей задницу. — Кто я тебе, кобыла, чтобы кличку давать? По имени зови, — настаивает Дарэм, наматывая на кулак его волосы. Отпуская. Наматывая вновь. — Хм-м-м, — тянет всё. — Дарэмушка. Да твою ж мать… — Корабль иди строй. Дъярг. — Фрей. — Корабль. Война. Жардо, — напоминает Дарэм, потому что Фреймунд снова принимается раздеваться и… Дарэм понятия не имеет, какого чёрта. — Союз. Какого чёрта так медленно. — Союз, — охотно соглашается Фреймунд… Фрей. Он подхватывает его, ногой пихает ванну — и бадья с всплеском опрокидывается. Грёбанное животное. Наклоняется, держа Дарэма крепко, и цепляет край, переворачивая ванну верх дном. Усаживает сверху, тут же вжимая грудью, целуя яростно. Блядский Север, думает Дарэм, зарываясь в его волосы. Дважды блядские дикари, запрокидывая шею, в которую тут же осоловело впиваются зубы. Трижды блядский… — Гх-ха-а… — стонет, закидывая пятки на его поясницу. Целует плечо, грязное от ржавых брызг веснушек. Языком ласкает полоску натянутую, воспалённую кожу на краю рассечённой раны — свежей, от риеттского меча. Солёную, железную на вкус. Фрей взрыкивает — от наслаждения ли, от боли. Входит в него резко, всё ещё растянутого от утренних… союзов. Дарэм толкает язык глубже, с головокружительной ясностью понимая, что пробует на вкус его мышцы. Кровь из растревоженной раны захлёстывает его рот, и он стонет, поддевая край зубами, тянет… Фрей выругивается на норде, толкается в него глубже, жёстче, наказывая, благодаря — и месть, и подарок, и… И смотрит на него, смотрит жадно, безумно, и по светлым-светлым глазам его растекается чернилами удовольствие — тёмным Северным небом, волнами шторма в ночи. Захлестнёт ли? Милует? Он слизывает кровь с губ Дарэма, свою кровь. И это чувство… О, это чувство. Сытость. Голод. Как можно так сильно хотеть чего-то, что и так получаешь — впервые в жизни — через край? Он думает о Гаттаре, о Шемере, о Йоргене. Обо всём, чего так жаждал и знал: не сбудется. Не с ним. Он другим пером написан, другим молотом выкован. Чувствовал это где-то внутри. Голод. Сытость. Он думает о Севере. О том, как понял сразу… Легко не будет. «И как, легко тебе?» — смеётся в его голове Фреймунд. Легко тебе?.. Легко, легко-легко, как взмах топора, как сажа на коже, как парус горящего корабля. Как начать войну — куда легче, чем её закончить. Как дать клятву хассете — куда легче, чем… — Хватит думать, — раздражённо требует Фрей и сжимает его подбородок, заставляя смотреть на себя — голодом. Смеётся в его губы — сытостью.