Другие танцы

Эме часто представлял себе Рюгдхольм. В Кёпю-Бахри, слушая рассказы Йоргена в тенистом саду, когда пот струился за воротник, а взмокшие пальцы соскальзывали с ножа, которым он чинил стрелы, он представлял его крошечной, затерянной в горах деревушкой. В академии, вспоминая, как Йорген упоминал порт, он мысленно расширил границы Рюгдхольма, узнав больше о строительстве кораблей, причалах и доках. Городок разросся в его голове, спустился по горам к морю, обзавёлся бухтой, рынками, лесопилками. По пути из северных графств в Жардо, насмотревшись на риеттские города, Эме достроил Рюгдхольму крепостной вал, вымостил брусчаткой улицы, пустил с гор буйную реку, впадающую в море, перекинул через неё мосты. Чаще всего он представлял Рюгдхольм на Севере, коротая промозглые голодные ночи у костра за мыслями о кабаках и тавернах, торговых рядах с запечёнными сладостями и пирогами со всевозможными начинками, шерстяными рукавицами и сапогами на меху. Он представлял жар кузницы, и огород за домом, и крышу — о, с каким удовольствием и предвкушением он представлял себе крышу, когда снег начал таять, а на смену морозному ясному небу пришли проливные дожди. Бесконечный ливень умывал Норд’Эхст днями и ночами от снега, и тот сходил, обнажая мёртвую траву и грязь, грязь, целое море грязи. Где-то в Риетте уже, должно быть, отцвели яблони и наступило лето. В Кюэре и Сааре наверняка стояла невыносимая жара. Земля на Севере только-только начинала просыпаться, и просыпалась она капризно. Встала явно не с той ноги: хмурое тяжёлое небо не переставало плакать, то утихая до жалобной мороси, то срываясь на скандальные грозы — страшные, шумные, с ветрами, вырывающим деревья, громом от горизонта до горизонта, с молниями, сверкающими где-то за тучами. Солнца Эмель не видел с самого перевала, животные прятались, следы их терялись в потоках воды и грязи, и охотиться становилось труднее. Развести костёр из мокрых веток не получалось, и он прятался на ночь под мохнатыми ёлками, свернувшись на голой земле и укутавшись в плащ. Но ни строптивая погода, ни размытая дорога, ни своенравная природа не печалили его. Он, конечно, раздражался порой, ложась спать голодным или перематывая верёвкой отошедшую от сапога подошву, но каждое утро охотно пускался в путь, находя очарование даже в безжизненных серых пейзажах. Глаза его не уставали смотреть на жёсткие скалистые обрывы, буйные водопады, каменные пустыни, вечнозелёные, вечно безразличные ко всему фьорды. Ему нравилась и сама суть пути, его размеренное течение, простота его цели. Его искренность — в ноющих мышцах, и странной бодрой усталости, и одиночестве, всегда — в одиночестве. Никогда ещё в своей жизни он не был так одинок, и столько спокойствия, столько свободы было в этом чувстве, что это каким-то образом сблизило его с Йоргеном ещё сильнее. Как бы ни скучал он по нему, как бы ни ждал встречи, часть его радовалась, что этот путь он проделывает один. Сам. И всё же, пусть и любя каждый день дорогу, он любил ещё больше её конечность. Каждая ночь приближала его к Рюгдхольму, а оттого просыпался он всегда с нетерпеливым предвкушением. Каждый шаг приближал его к дому, а оттого делать его было вдвойне приятнее. Он столько раз представлял его, самый северный, самый далёкий город на свете, гадая, совпадёт ли он с его воображением или удивит? Он столько раз переживал, ворочаясь без сна, что не дойдёт: сорвётся ненароком, расшибёт голову, или наткнётся на голодных горных львов, или потеряет лук, выбьется из сил, просто не проснётся однажды утром. Переживал, что не найдёт там Йоргена, или что тот не будет рад ему, или что отправит обратно в Сааре, или что вовсе его позабыл. Столько всего плохого могло случиться. Столько всего хорошего. Но ни разу в голову Эме даже не закрадывалась мысль о том, что он дойдёт до Рюгдхольма, а Рюгдхольма… Рюгдхольма уже не будет. И вот он здесь. Он здесь. Он стоит в обугленных деревянных воротах, смотрит на пепелище и вспоминает каждого северянина на своём пути, что хмурился при упоминании Рюгдхольма, отговаривал, пытался донести что-то… Он думал… Он думал, они предупреждают его об опасности дороги, что-то вроде… «Вот нужно тебе идти так далеко, а?» «Куда ты собрался, мальчишка? Совсем один!» «Смуглый, курчавый, ты ведь чужак здесь, зачем тебе забираться в такую глушь?» Они предупреждали его, не правда ли? Повторяли раз за разом: «Рюгдхольм сгорел. Сгорел, ты понимаешь?» Он сгорел. Эме сглатывает и делает шаг вперёд по мокрому грязному пеплу. Моросит дождь. Ленивый ветер шатает обугленные доски забора, стерегущего груду обгорелых обломков: прожённое основание, заваленное чёрной древесиной. «Он был деревянным», — отрешённо думает Эме. Не так он представлял. Каменные дома, думал, как в Риетте. Но Рюгдхольм был деревянным. И большим. О, он был большим. Разруха тянется к морю, ползёт по горам, простирается на сотню, тысячу шагов. Чёрная, чёрная земля. Погоревшие постройки блестят от дождя, как угли, всё ещё тлеющие в кострище. Эме ступает по пустому, такому пустому городу медленно, тихо, как по кладбищу, боясь потревожить, разбудить что-то жуткое под слоями пепла. Некоторые из домов всё ещё стоят. Заброшенные и одинокие, они возвышаются над мёртвой землёй на два, три этажа. Резные ставни, раскрашенные балки с затейливыми узорами, коньки под крышами, двери нараспашку. Он залюбовался бы ими в любой другой день: никогда не видел таких больших, таких красивых деревянных домов — почти что дворцы, — но он отводит взгляд. Смотреть на них страшнее, чем на руины. Он идёт дальше и дальше. Бесцельно, шатко, как во сне. Он не думает о том, что ему теперь делать — вообще ни о чём не думает. Ноги сами ведут его в сторону моря — единственно вечного, нерушимого, постоянного. Он не ждёт от него ни жалости, ни спасения, просто… Ему нужно… Нужно хоть что-то… — Ай! Гьердэ! — он слышит голос и резко оборачивается. Лишь увидя страх на лице старика, понимает вдруг, что держит лук наготове: стрела натянута, тетива дрожит. Ненарочно… Тело решило, что рядом опасность. Что оно ждало от мёртвого города? Призраков? Эме опускает лук, виновато кланяясь. Сердце ухает в груди: человек! Живой! — Драххэ швер… — выдыхает старик. — Шрагде хьев? Этот вопрос он узнает: слишком часто слышал. Куда идёшь? — Рюгд… — начинает он по привычке. Осекается. Спрашивает тихо: — Рюгдхольм? Старик цокает, хмурясь. — Рюгдхольм, — кивает. Он немощный, щуплый. И волосы коротко стрижены, совсем редкие, седые. Старик говорит ещё что-то на норде, потом смотрит на него долго, без злости, скорее, с сомнениями. Машет в итоге рукой и разворачивается, ковыляя куда-то. Эме осторожно ступает за ним, пока старик не оглядывается и не машет снова, прогоняя, как бродячую псину. Эме застывает посреди улицы — того, что когда-то ею было. Озирается по сторонам. Не может же старик жить тут совсем один? Должен же быть кто-то ещё. Он идёт дальше, вглубь сгоревшего города. Кое-где приходится сворачивать, искать обходные пути: улицы завалены. Но другие — чистые, будто кто убрал с них погоревшие обломки, и Эме воодушевляется: кто-то остался здесь. Может?.. Он не позволяет надежде разрастись. Шагает упрямо вперёд, подмечая всё больше странностей: пару кошек видит, собаку. Разве не ушли бы они вслед за выжившими? Чем они питаются тут, если людей не осталось? Как выживают? А ещё… трупы. Их нет. Если бы город бросили, тела бы остались, ведь так? Кто-то позаботился о мёртвых. У воды — там, где когда-то был порт, а теперь торчат в волнах обугленные сваи, — он встречает ещё троих. Все пожилые. Двое рыбачат, а одна ходит по скалистому берегу, проверяет ловушки на крабов, собирает улов в корзину. Они пробуют говорить с ним на норде, но, ничего толком не добившись, возвращаются к своим делам. Поплутав ещё по узким улочкам меж небольшого островка оставшихся целыми домов, он подумывает о том, чтобы вернуться к старикам и попробовать поговорить с ними на риеттском. Если взбесятся, от них уж он как-нибудь отобьётся, убежит, но… Ему надо знать. Если Йорген здесь… Они ведь будут знать, так? Но он не успевает принять решение: его снова окликает кто-то. Хриплый низкий голос — он уверен, что это мужчина, но, обернувшись, видит перед собой старушку. Она сидит на крыльце чуть дальше вверх по улочке, тянущейся к горам, и бросает на землю зерно, на которое жадно набрасываются цыплята. Уже подросшие, чернявые. Забавно пушистые — Эме таких никогда не видал. Он подбегает к ней, вежливо кланяясь. Она каркает, смеясь. — Карагх скольм? — спрашивает старушка. Эме качает головой. — Норде варг’ер? Снова качает. — Ты как здесь очутился? — переходит она на риеттский, и Эме радостно вскидывается. Он так отвык что-то понимать! — Я… Я с юга! — аж теряется от волнения. — У нас тут все пришлые с юга, — усмехается старушка. И правда… Севернее только непроходимые горы и вечные льды. — С какого юга ты? — Из Кюэра, — отвечает он, уже не слишком уверенный, что название его родины о чём-то кому-то говорит. Но старушка хмыкает удивлённо. — Далеко тебя занесло. Ты как сюда добрался-то? — Я… Ну, — Эме оглядывается за спину. — Пешком. Старушка взвешивает его слова, будто пытаясь понять, шутит ли? — Из столицы? — Ага! — Никто до Рюгдхольма пешком не ходит, — говорит она. — Кораблями все плавают, да только с прошлого лета у нас никто не причаливал. Сколько ж ты шёл? Эме пожимает плечами. Он перестал считать после первого месяца. Старушка отряхивает руки от зерна и поднимает на него белёсые глаза. Её волосы, седые и длинные, заплетены в тугую косу. Одета она совсем легко — в одно лишь шерстяное платье. — Голодный? — спрашивает она, и Эме не сдерживает рвущийся наружу смех — короткий, влажный, заканчивающийся усталым всхлипом. Он шмыгает носом и кивает: — Очень.

***

Её зовут Хильгой, и всю жизнь она прожила в Рюгдхольме. Дом её чудом уцелел, когда риеттцы сожгли город после восстания. Её дети и внуки погибли, её ноги пару лет как отказали, и Эме помогает ей взобраться по крыльцу в дом, посадив на спину. — Кто выжил — уплыли в столицу. С собой звали, да только как мне было уйти? — хмыкает она, любовно глядя, как жадно он уплетает её похлёбку: жиденькую, куцую, но такую горячую, что Эме готов позорно расплакаться от приятного тепла в животе. «Как мне было уйти?» Что-то подсказывает ему, что она вовсе не о своих больных ногах. — Мать и отец мои в этой земле лежат. Детки мои. Муж мой сам этот дом строил. Что мне столица? Родилась здесь, здесь и помру. Эме кивает, хотя мысли Хильги ему чужды. Если и есть место на свете, где он хотел бы умереть, то от Кюэра оно далеко. Настолько далеко, насколько возможно. — Так что тут мы и остались. Старичьё одно, — хрипло хихикает она, слепо щурясь на иглу с ниткой: зашивает наволочку. — Я встречал пару ваших… друзей, — соглашается он. — Ой, да какие друзья они мне? Век бы их рож поганых не видела, — плюётся Хильга. Эме прыскает в деревянную ложку, расплёскивая всё и вытирая рот рукавом. — Я немного… Гм, — он подбирает слова, — опасался говорить с ними на риеттском. — И правильно, — хвалит она. — Не любят его здесь. — Но вы… — И меня не любят, — перебивает Хильга с кашляющим смехом. — Но я не дура набитая, чтоб по языку человека судить. Или по родине, — хмыкает она и добавляет: — Муж мой рийцем был. Когда мы женились, до войны ещё далеко было, но никогда на Севере рийцев не жаловали. А хорошим он был мужиком… И рукастым, и ласковым. Хоть и пьянь та ещё… Она пускается в долгие объяснения того, какими разными бывают пьяницы: кто буйным и злым, кто, напротив, захмелев, становится веселее и мягче. Эме вежливо слушает, выскребая из миски остатки похлёбки чёрствой корочкой хлеба. Собирается духом, прежде чем спросить: — А вы… Йоргена знали? — Мальчик! — со смехом кряхтит она. — Да я за всю жизнь столько Йоргенов знала, сколько кур не резала! Эме пристыженно краснеет. И впрямь… С чего он взял, что имя Йоргена редкое? Это в Кюэре и Сааре таких не услышать, а здесь… — Ой, — вспоминает вдруг он. — Хельвара! — И Хельваров много знала. — Хельвара Бьёрклунда. Йорген — это его брат. Он… он умер, когда маленьким был. А отец их был кузнецом. Хильга кривит губы, хмурится. — Не помню я таких… Погоди, — она откладывает наволочку, ловко зацепив иголку. — Кузнецов у нас было немало, но чтоб Бьёрклундов… Стало быть, они не в Швартах жили, — говорит она задумчиво. — Не в портовой части, то бишь, — поясняет. — Да! — Эме аж подскакивает на стуле от нетерпения. — Они где-то в горах жили. Возле леса?.. Мне кажется… Хильга кивает раз, другой. — Так они не рюгдские тогда, — она усмехается его недоумению и машет рукой: — Да здешние, здешние, просто не из города. Выше в горах деревня стояла раньше. Старики вымерли, молодёжь в Рюгдхольм потянулась, вот и жизнь там на нет сошла, но кой-кто из горцев остался. Кузница, говоришь… Если так, то Акке должен знать. Он жил с того края до пожара, с горцами торговлю вёл. — А вы… — Отведу, отведу, — хрипит старушка добродушно. — Только тебе придётся… Эме с готовностью подставляет ей спину. На закорках он несёт Хильгу через полгорода — она лёгкая, сухая совсем. Даже его сумка, с которой он по Северу шёл, тяжелее. Он бодро шагает по её указке, поддерживая под костлявые колени и слушая рассказы о том, что и где раньше стояло: ратуша, рынок, кабак… Эме старается не думать о том, что опоздал. Что никогда уже не увидит Рюгдхольма, каким его помнит Йорген. Но это… Это не так уж важно, правда. Это не его боль, не имеет он на неё права. Другое дело Йорген… Каково ему было идти по пепелищу?.. Он сосредотачивается на рассказах Хильги. Она дважды предлагает ему передохнуть, но он отказывается. Наконец они доходят до окраины города, но Акке дома не находят. — Пасёт овечек. Вернёмся позже, — говорит Хильга, но Эме заверяет её, что ему ничуть не сложно донести её и до пастбища. Она соглашается, но лишь оттого, что дождь кончается. Идут недолго по размытой тропке, мимо заросшей пахотной земли. Но небольшие поля выглядят ухоженно. Голые пока, но опрятные. Кто-то всё ещё работает на них. Тоже старики?.. Наконец Эме замечает парочку худых и дряблых овечек, а с ними и дедка, сидящего поодаль. — Акке! — окликает Хильга, и старичок вскакивает, разводит руками. Явно удивлён её странной лошадке. Они смеются, о чём-то говорят на норде, пока Эме нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Наконец Хильга указывает на горы, спрашивает что-то о Бьёрклундах, и Акке переводит взгляд на Эмеля. — Жил там кузнец, да, — говорит он, милостиво переходя на риеттский. — Большая была семья. Да померли все. Эме едва не роняет Хильгу. В… В смысле? Померли? Все братья Йоргена, все сёстры?.. Нет. Нет, этого не может быть, Акке ошибся… — Но… — Померли, померли, — настаивает северянин. — Никто в горах больше не живёт. — И… никто не возвращался туда? Недавно… Акке с Хильгой переглядываются, и Эме чувствует, как тощие руки старушки крепче сжимают его плечи в попытке дать утешение, но… Ему не нужно утешение. Ему нужно… Он шёл сюда… — Кем он тебе был, твой Хельвар? — тихо спрашивает Хильга. — Он… Он был… Эме замолкает, сглатывая. Не знает, как объяснить. Другом. Братом. Отцом. Никем вовсе. Всем, что важно. Кем он был? Да какая разница? Он был с ним. И он… — Он не умер, — говорит Эме, и от произнесённого вслух становится легче. Становится возможным дышать. — Он, наверное, просто… Просто не пришёл ещё. А вы можете показать мне его дом? — Стар я в горы ходить. — Я могу… — И на спине не поеду! — упрямится Акке. — Да я и так тебе объясню. Вон дорожку видишь? — он указывает на узкую тропинку, петляющую меж холмов, уходящую ввысь, в горы. — Прямо по ней шагай, сворачивать там некуда. Подниматься долго, до самого леса. Увидишь старые дома горцев — иди дальше. Потом ещё пара домов будет — ты иди. Выше, выше, там в кузницу и уткнёшься. Поймёшь сразу: печь у Бьёрклундов здоровая была. Эме благодарит его. Растерянно гладит морду овечки, ткнувшейся в ноги. Ладно. Звучит несложно, он найдёт. Сначала, правда, приходится занести Хильгу обратно к её дому, закинуть за спину вместо неё сумку и лук. — Возвращайся потом, — говорит она. — У меня крыша в курятнике течёт, поможешь починить. И колодец почистить. — Я не умею… колодец, — виновато признаётся он. — Научу словами, невелика наука, — отмахивается старушка. — Тут много кому молодые руки бы пригодились. За помощь горячим обедом отблагодарят. — Да я и сам могу… У меня лук. — А овощи тоже подстрелишь? Хлеб в твоём лесу водится? Ерунды не мели! — цокает Хильга. — Нечего тебе сидеть в горах отшельником. Понял? Эме неуверенно кивает, но всё же обещает вернуться: как бы то ни было, Хильге помочь будет нужно. Насчёт других стариков он пока не уверен. Не очень-то они ему были рады. Но обещание горячего обеда звучит соблазнительно… Он отгоняет от себя мысли о еде и отправляется обратно к окраине города, к тропинке, на которую указал ему Акке. Всю дорогу вверх его не покидает свистящая, воющая в груди тоска: не о сгоревшем Рюгдхольме, не о погибшей семьей Йоргена даже, а обо всех стариках, что остались здесь жить. Их одиночество ведь ничуть не похоже на то, что шло с ним бок о бок из столицы. Не свобода — тюрьма. Они прикованы к этой земле, вросли в неё корнями. К этой чёрной, усыпанной пеплом земле. Сколько урожая они собрали здесь, а теперь видят, как поля зарастают сорняками и бурьяном? Сколько раз покупали что-то в лавках, от которых осталась лишь труха да угли? Каково им удить рыбу на пустом берегу, помня, как там швартовались корабли, кипела торговля? Каково пасти двух овец там, где раньше не протолкнуться было меж стадами? Они дома свои строили, прибирали, украшали, чтобы передать их детям и внукам, которых никогда не думали, что переживут, но пережили. Почему они остались? Чего они ждут, кроме смерти? Ещё… Ещё он думает о Йоргене. Как же так вышло, что он, Эме, добрался до Рюгдхольма раньше? Не случилось ли с ним чего по пути?.. Нет. Нет, это же Йорген. Он не пропадёт. Войну пережил, плен. Ахшада убил — и сбежал. Императору голову отсёк — и сбежал. Что он, до дома не доберётся? Даже Эме, вот, дошёл. Здесь в другом чём-то дело. Что, если… Вдруг он решил не идти в Рюгдхольм, когда узнал, что тот сгорел? Но он ведь не мог, правда? Он бы всё равно вернулся, чтобы убедиться, что никто из его семьи не уцелел. Ведь так?.. Но если нет… Что, если нет? Куда идти дальше? Где его искать? Эме замирает, слыша шорох в подлеске. Заяц. Тянется к луку, но, помедлив, убирает руку. Потом, на обратном пути. Он наловит зайцев для Хильги, когда будет возвращаться, чтобы починить крышу и вычистить колодец. Как вообще его чистить?.. У Мадлен он много чем занимался, и починкой крыши в том числе. Забор может сколотить, стулу ножку прибить… Йорген учил его класть плитку, когда разбирал и вновь собирал камин — как же давно это было… У фонтана край они вместе исправляли. Но колодцы?.. Эме перебирает в голове: чем ещё его могут занять старики? На берегу были рыбаки. С удочками, сетями и ловушками он справится — это просто. Если лодку попросят подлатать, то с этим тоже проблем не возникнет. Но вот овец он не стриг. Интересно, у кого-то из них остались лошади?.. Он всегда хотел научиться их подковывать. Может, кто-то из стариков его обучит… Эти мысли приободряют его, и он едва не пропускает затерявшуюся в траве дорожку к небольшому домику. Один, два, три… Целая деревушка. Тихая, заброшенная. Дома горелые, но с землёй их не сравняли. Подожгли — и ушли, видимо. Может, потушил кто, а может, огонь сам сник… Помня указания Акке, он идёт дальше. Долго идёт, прежде чем снова наткнуться на остатки крошечного поселения. Когда Йорген рассказывал о доме, дорога в город не казалась такой долгой. Он говорил, мать посылала их с Йоне на рынок, они бегали в порт смотреть на корабли. Эме представлял, что путь их был не длиннее, чем от Кёпю-Бахри к заливу, но, похоже, ошибался. Или это Йорген забыл? Память сжала путь, сократила… «Вот ещё что странно», — думает Эме. Он ведь всегда, когда мечтал о Рюгдхольме, видел его перед глазами в снегу. Быть здесь в начале лета, пусть и холодного, но всё же лета… Неправильно как-то. И при этом почему-то волнительно. Ему становится любопытно, какой земля станет через месяц, когда подсохнет, зацветёт. Зелёной-зелёной, должно быть, будет. И солнце выглянет… Вот бы Йорген вернулся вместе с ним, с солнцем. Дорога становится всё круче, ухабистее. Эме сворачивает с мокрых камней на мягкий мох, оглядывается назад: высоко уже забрался. Наконец видит её — кузницу. И последняя глупая, робкая надежда, что Йорген всё же там, ждёт его, обрывается и ухает в живот, болезненно шевельнув нутро. Кузница стоит — каменная пристройка, «здоровая», как сказал Акке, печь, — а дом рядом сгорел. Каркас из брёвен цел, весь в копоти, но крыша обвалилась. Окна выбиты. Дверей нет. Забор зато уцелел, только с одного боку покосился. Корыто валяется, пара бочек, ящики… В обугленном сарае повалилась одна стена. Эме заглядывает внутрь: все инструменты сохранились, но без крыши под снегом и дождями заржавели. Осматривает кузницу: отсюда всё вынесли подчистую, только печь и осталась. Долго ходит вокруг, перед тем как зайти в дом. Отсыревший пол влажно кряхтит под ногами, и Эме проверяет носком сапога доски, прежде чем сделать следующий шаг. Маленький. Какой же он маленький. И как тут умещалась такая большая семья?.. Внутри совсем беда: что не сгорело, то сломано рухнувшей крышей. Что не сломано — то испортил снег. Он убеждается, что Йорген в Рюгдхольм не возвращался. Йорген, который чинил во дворце всё, что малейший изъян имело, который так любит порядок… не оставил бы он дом таким. А значит… Значит, он ещё вернётся. Он обязательно доберётся до Рюгдхольма. Его будет ждать погоревший город и самые дурные, самые страшные в мире вести… Но ещё его будет ждать Эме. Он не сможет отстроить в одиночку целый Рюгдхольм, семью его не оживит, но Йорген не вернётся в разрушенный, сгоревший дом. Не увидит его таким. Нет уж. Эме бросает сумку на порог и закатывает рукава. Работа его ждёт долгая. Но ничего, он никуда не спешит. Он дома.