Другие танцы

Кадифь перебирает старые письма с начала, середины и конца весны. Жара и духота клубятся в груди, мешают вдохнуть, но она держит окна и двери закрытыми, шторы задёрнутыми. Никуда не выходит в последние месяцы, доверяя лишь служанкам, которых знает всю жизнь, с Жемчужного павильона, Алайе и, как странно бы это ни было, Айме-ахшеси, матери Гаттара. С самой коронации бывшая ахшене помогала ей, всякий раз поддерживая на советах, принимая её сторону в любом споре. Помогает она и теперь, управляя дворцом и изъявляя её волю на всех собраниях, которые Кадифь пропускает с тех пор, как потеплело солнце: слишком опасно покидать покои. Особенно сейчас, когда… Она смотрит на письмо, доставленное утром. Чёртов Гаттар. Ублюдок. Тупица. Проклятый дурень… Как он мог?.. Кадифь кладёт руку на живот — раздутый, тяжёлый. Дитя толкается внутри, беспокойное. — Тише, — говорит она ему раздражённо. — Перестань. Такой же непослушный и упрямый, как его отец, он пинается лишь сильнее. Через два месяца подойдёт срок, и… Кадифь не знает, что будет дальше. Утешает лишь то, что Айма-ахшеси позаботилась о лекаре и повитухах: сама съездила за ними к матери Кадифь, привезла, проследив, чтоб никто не подменил по пути, не подкупил. Разместила их в Алмазном павильоне и приставила надёжную стражу, наказала следить, чтоб ни с кем не смели и словом обмолвиться. Сама носит им еду, приглядывает. Мераб не сможет повлиять на них ни золотом, ни угрозами, как это было с врачом, которого разодрал тигр на охоте. Как это было с тем, кто лечил руку Шемера. Взгляд Кадифь снова падает на последнее письмо, что принесли ей на золотом подносе вместе с завтраком. Оно лежит на столе, зловещее, смятое и вновь разглаженное. Нетронутый завтрак остыл. Нарезанные фрукты покрылись тёмно-ржавым налётом. Мошки кружат у вишен, и Кадифь чудится запах гниющего мяса. Разлагающегося трупа. Она подносит ко рту кулак, пальцами чувствуя, как дрожат губы. Не прикасается к последнему письму, возвращается к шкатулке со старыми. Разворачивает одно — с начала весны. «Жена! Моё письмо дойдёт до тебя раньше слухов, так что узнаешь о славе своего мужа первой в Сааре. Мы успешно продвигаемся на северо-запад, и нет никого равного мне в бою. Риеттские суслики начинают дрожать от одного вида моей поднятой сабли. Тебе следует гордиться тем, что войдёшь в историю как жена Гаттара Завоевателя. Где портрет, о котором я просил? Злостная ты баба, раз лишаешь мужа радости увидеть жену на войне — хоть бы на бумаге! Сомневаюсь, что вернусь к рождению нашего сына, а потому приказываю: не смей называть ребёнка каким-нибудь гнусным именем! Я выберу его сам, когда возьму на руки, а до той поры пусть живёт безымянным.

Твой муж и ахшад, Гаттар»

Берёт следующее — с середины весны. Запачканное углём и кровью. Кадифь знает от советников, что тогда Гаттар потерял в битве много людей. Не писал ей об этом, конечно, выродок. «Жена! Мы всё ближе к Жардо, и скоро война окончится. Не думай о ней и не спрашивай меня о битвах! Верь в доблесть мужа и силу саарских воинов. Заботься о себе и нашем сыне. Портрет, что ты прислала, пришёлся мне по душе, но художника прикажи казнить: никто не вправе видеть жену ахшада в таком бесстыдном виде и оставаться в живых! И не смей впредь надевать таких развратных шелков, пока меня нет во дворце. Братец мой совсем сбрендил, как получил кости своего лаххэ, о которых так просил клятых риеттцев. Таскает их повсюду, как дитё безмозглое — погремушку. Озлобился, что шурд, но хоть города мне берёт и деревни, и больше не ведёт своих занудных речей о перемирии.

Твой муж, Гаттар-ахшад»

Кадифь разглаживает следующее письмо, от брата, с конца весны. Сглатывает, перечитывая. «Кади, Посол, которого мы отправляли на Север зимой, так и не вернулся, и твой ненаглядный приказал мне возглавить новую делегацию. Никогда не думал, что доведётся побывать в Норд’Эхсте, и, если быть откровенным, прекрасно прожил бы без подобной чести, но моя воля давно принадлежит Гаттару. И угораздило же нас с тобой связать свою жизнь с этим сумасбродом… Меня хотя бы оправдывает юношеская глупость, а ты чем объяснишься? Береги себя и заклинай солнце, чтобы нашло меня на Севере.

Даруш»

Кадифь бережно складывает письма обратно в шкатулку к остальным. Мошки ползают по вишням, вязнут в сладком соке, кружат над подносом тяжело и пьяно. Кадифь смотрит на сегодняшнее письмо, и тошнота подкатывает к горлу, мешая вдохнуть. Онемевшие пальцы покалывает иголками. Шемер не писал ей с самой осени. Сколько бы писем она ему ни прислала, как ни просила Гаттара и Дарэма поговорить с ним, образумить — не писал. И вот… И вот сегодня… Кадифь кладёт руку под набухшую, ноющую грудь, чтобы почувствовать ладонью биение своего сердца: гулкое, тяжёлое и быстрое, оно не успокаивает её, как обычно. — Не смей, — шепчет она яростно, прикрывая глаза. Ты обещала себе не плакать о нём, вот и… — Не смей. Кадифь заставляет себя сесть ровнее. Взять в руки злосчастное письмо, которое она утром с нетерпением — о, как разочаровало её это нетерпение, — вскрыла, тут же опуская взгляд на кривую подпись внизу: от кого? Как всколыхнулась в ней глупая, такая детская радость: Шемер! Как разбилось о рёбра ледяной волной: ахшад. Она перечитала подпись трижды, четырежды… Перечитала дюжину раз, пока не стало дурно. Скомкала письмо, в ужасе разгладила дрожащими пальцами. Отложила. Не касалась его… сколько? Два часа? Три? Солнце уже всплыло над окнами, не вспарывает больше ослепительным лезвием щель между штор, фрукты почернели, мошки… Эти проклятые мошки! Как долго она сидела в ступоре, прежде чем взять в руки старые письма? Как долго гнило осознание в духоте наглухо закрытых покоев? Она должна прочитать его. Должна. То, что описано там, уже случилось — и не сегодня, не вчера, не неделю назад. Даже у самого скорого гонца уйдёт не меньше месяца, чтобы добраться до Сааре из той части Риетта, до которой дошли войска. Из тех земель, где теперь… Она скашивает взгляд на вишни и снова закрывает кулаком рот. Думает о Шемере и костях Йоргена. Как скоро ей доставят?.. Кадифь дышит медленно и глубоко, пытаясь совладать с головокружением. — Не смей, — напоминает себе. У тебя нет на это времени. Нужно думать о Сааре. О ребёнке. Что теперь будет с ними? Она должна защитить их. Она должна прочитать это письмо. Должна. Кадифь протягивает руку и берёт с подноса горсть вишен — мошки разлетаются от движения, но тут же жадно возвращаются к оставшимся фруктам. Она сжимает пальцы, и кожицы лопаются, сок течёт по ладони, ногти скользят по косточкам… И запах. Он носил ей вишни, её Тарэше. Давно, в юности, весёлый и дерзкий, он носил ей вишни. Бордовые капли падают на лист бумаги. Расползаются пятнами под её пальцами, когда она берёт письмо, после которого всё изменится. После которого — право же — всё останется таким же, как было утром, и вчера, и неделю назад. «Кадифь», — читает она, и злость поднимается внутри: с каких пор Шемер обращается к ней так строго и скупо? «Кадифь, Я долго откладывал необходимость этого письма, но минул месяц, и ждать более невозможно. Смягчать подобные вести сочувствием, что смазывать стрелу ядом, а потому я не стану подбирать слова. Гаттар не вернулся из боя под Рейлле. Его искали среди раненных и пленных, но не нашли. Город был сожжён, а вместе с ним, мы полагаем, и тело моего брата. В день, когда я пишу тебе, он признан погибшим. Мы не сможем почтить традицию и передать тебе его сердце, но этого и не требуется: оно всегда было у тебя, Кади. Моё — нанизано на пику на дворцовой площади Жардо, и скоро я заберу его вместе с городом. Я подвожу к нему войска, и развязка близка. Посол вернулся с Севера: союз заключён, и мы возьмём риеттскую столицу к середине лета — позже, чем обговаривалось, но Норд’Эхсту потребовалось время, чтобы собрать войска. Твой брат всё ещё там, и я надеюсь, судьба разведёт наши дороги, и больше ни я, ни ты его не увидим. В ином случае его как хассете Гаттара ждёт казнь. Даже новый титул не наделяет меня властью, способной помочь ему. Я бессилен. Теперь бессильнее обычного, если сможешь поверить. Титул ахшеде отныне переходит к Мерабу — по крайней мере, до рождения твоего ребёнка. Береги себя, если будет девочка. Оставь Сааре и беги, если будет мальчик. Я бы умолял тебя покинуть дворец тотчас же, как получишь письмо, но слишком хорошо тебя знаю. Как знаю и то, что ты позаботишься о жемчужинах нашего павильона до дня моего возвращения, если он настанет. Прошу тебя не быть стойкой, не быть храброй, не быть крепкой. Прошу найти в себе слабость и дать пролиться скорби — во мне её не осталось, а Тарэше заслуживает, чтобы кто-то оплакал его.

Шемер-ахшад»

Кадифь складывает письмо с тихим, дрожащим от злости выдохом: — Пошёл ты, Шем. Она облизывает липкие холодные пальцы. Сладко. До тошноты, до судорог по телу — сладко. Он носил ей вишни, её Тарэше. Давно, в юности, весёлый и дерзкий, он носил ей вишни.