Другие танцы

Риеттская крепость в портовом городе на берегу Северного моря была взята за одну ночь — бесшумно и бесчестно. Перед отплытием из Норд’Эхста Фреймунд устроил целое представление: забрался на воронье гнездо фок-мачты, развернулся к суетящемуся порту и завыл зверем. Когда воины, моряки и зеваки развернули к нему свои головы, он засмеялся. Его голос, громкий и мощный, без труда перекрикивал шум волн и ветра. Дарэм никогда прежде не видел, чтобы подданные смотрели на своего правителя так. Ему вспомнились восхищение и благоговейный трепет во взглядах саарцев на Джайгира-ахшада, это доверчивое уважение: «Мы последуем за твоей мудростью, отец». Вспомнилась и радость на грани помешательства, с которой встречали жители Айе-Халиджи юного Шемера-ахшеде. Старшие гордились своим прекрасным наследником, те, кто помоложе — хотели им быть. Девицы — и, чего уж таить — некоторые юноши смотрели на него с ревностным обожанием, жаждали его внимания, искали взгляда… Гаттара боялись. Склонялись под его силой, опасались его безрассудства. Но то, как северяне смотрели на Фреймунда? О, Дарэму сложно было подобрать слова для столь сильного, столь захватывающего чувства, что проносилось по толпе мощным порывом ветра, стоило дъяргу заговорить. Как легко он пробуждал в своих людях ярость — топором о топор выжигал искру, превращая её в разрушительный, смертоносный пожар. Как легко он заражал их смехом — безумием, что чумой стелилось по воздуху, от дыхания к дыханию передаваясь по плотным рядам. И как легко он наполнял их непобедимостью, словно одна его уверенность крепче любой брони, острее любого меча. Дарэм привык, что любой монарх мнит себя пастырем, направляющим стадо, стерегущим его от волков, но Фреймунд и сам был зверем, и его овцы скалились, клыками срывали с себя надоевшие шкуры и выли с ним в унисон. Вместо того, чтобы натянуть узды правления, дъярг отбрасывал их, спуская тех, кто вверил ему повода, с привязи. Он даровал им свободу. И Дарэм знал по себе: нет оков надёжнее, чем подаренная воля. Каждый в порту, глядящий на Фрея, беззаботно обнимающего одной рукой мачту, был готов переплыть с ним море, умереть за него в бою. Дарэм стоял среди них. С ними. И тогда Фреймунд заявил, что Гьёрра вновь явилась к нему во сне и поведала, что ни один северянин не сложит голову при осаде Массерпоста и что Ульверу Мертвоглазому по воле богини откроются все уязвимости вражеского логова. Дарэм усмехнулся, думая о ночи накануне. О том, как Фрей и Йорген сидели за чертежами Массерпоста, которые дъярг набросал по памяти, чтобы спланировать вторжение. На всём Севере лишь они трое знали его секрет — десять лет службы в риеттской крепости. Конечно, Фреймунд помнил каждый её уголок, каждый потайной ход, распорядок караулов, слепые пятна обзорных башен и содержимое подсобок и складов. — Будем считать это тренировкой перед Жардо, — сказал он с алчной, предвкушающей лёгкую победу улыбкой. Через неделю они высадились в северных графствах, и Фреймунд, собрав отряд из двадцати трёх человек, глубокой ночью повёл их к Массерпосту. Магнар, которого дъярг назначил командующим, должен был к рассвету подогнать войско к воротам. Они были открыты. Призывно распахнуты и украшены телами двух стражников, копьями прибитыми к тяжёлым дубовым створкам. На расспросы Дарэма о том, как именно им удалось провернуть подобное, Фрей лишь загадочно ухмылялся: «Волею богини, шафранушка, как же иначе?» Волею богини… и императора, который, судя по всему, созвал все ближайшие гарнизоны к столице, оставив Массерпост лишь с полусотней солдат — можно считать, и вовсе беззащитным. И теперь с башен свисают знамёна Фреймунда — алый медведь с топором на белом полотне. Чудовищная безвкусица по мнению Дарэма, но… Под этим знаменем он вернулся в Риетт. Под ним — вошёл в крепость, где занял лучшие покои. Дарэм осматривает их сейчас. Убранство богатое, но строгое. Бархат, вельвет и парча — тяжёлые ткани, грузные. Из-за них помещение кажется меньше. Низкий потолок давит. Утреннее солнце едва освещает комнату сквозь два узких окна. Фреймунд, не привыкший к роскоши, даже не подмечает убогости покоев. Но выросший среди дышащей, парящей архитектуры Кёпю-Бахри Дарэм не может не скривиться от военной практичности крепости Массерпоста. Он вдруг понимает, что скучает по Айе-Халиджи. По её теплу, и свету, и пышным садам. По тому, чтобы выходить на балкон утром в одном шёлковом халате, чувствовать на губах солёный привкус Сапфирового залива. Протянешь руку — сорвёшь абрикос, мягкий и пушистый, согретый солнцем. Скучает по горячему влажному мрамору хаммамов, по щебету фонтанов в беседке за завтраком… — Война вот-вот мне надоест, — признаётся он Фреймунду, вылезая из-под одеяла и принимаясь одеваться. Пары часов сна, что они урвали после ночи вторжения и долгого дня зачистки, что последовал за ней, явно не хватает, чтобы разгладить его угрюмую хмурость. Сон, признаться, был бы в разы дольше, не реши Фрей опробовать крепость стола в новых покоях, а затем — и кровати, и одного чересчур уж шаткого кресла… — Я скоро её закончу, — Фрей не торопится следовать его примеру и одеваться. Лежит себе, закинув руку за голову, бесцельно водит пальцем по шраму, рассекающему его бледный, засыпанный веснушками живот. Рыжие волосы разметались по подушкам, успели уже сбиться в колтуны. Простынь под его бедром запачкана высохшей кровью, и Дарэм невольно облизывает губы: это он вчера прокусил ему кожу… Теперь же, утром, протрезвев от страсти и полуночного помешательства, он морщится от досадного стыда за свою дикость. Но Фрей лишь усмехается, тянет его к себе. — Осталось только взять Жардо, — мурчит он и кладёт ладонь Дарэму на загривок, сжимает властно. — Потерпи уж немного, шафранушка. — Тебе нравится воевать, — фыркает Дарэм, сбрасывая его руку. — Хочешь сказать, ты остановишься на северных графствах? Не смеши. — Мне много чего нравится, — тянет Фреймунд. — А Норд’Эхсту надо отдохнуть пару лет, зализать раны… Он призывно раздвигает колени, указывая на укус, что оставил ему вчера Дарэм. Приглашая вылизать его, словно они какие-то звери, словно… Дарэм цыкает и опускается между его ног, ведя языком по свежей корочке. Сладко-ржавой, соблазнительно шершавой… Стук в дверь заставляет его вздрогнуть, но Фреймунд лишь лениво гаркает: — Входи! Ничуть не смущаясь ни своей наготы, ни их… занятия. — Дъярг, к вам… — юноша запинается, опуская взгляд со своего короля на Дарэма, но тут же берёт себя в руки, продолжая: — …с докладом вернулись. Ждут в большом зале. Фрей отпускает мальчишку, и до Дарэма наконец доходит, что только что произошло. Он вскакивает, торопливо натягивая на себя оставшуюся одежду, ругаясь под нос. Вот только… посыльный не был удивлён, неправда ли? Слегка смущён, пожалуй, но он быстро подхватил себя. И ни в его осечке, ни в его безразличии не было фальши. Они были искренними. Запинка от неожиданности, мгновенное решение: «Это не моё дело». Дарэму хорошо знакомы взгляды слуг, что застукивали его за непотребствами. Они так же замирали на полуслове, так же отводили взгляд — держали их нарочито высоко, всем своим видом показывая, что пристрастия господина — не их забота. Безукоризненно вежливые, безнадёжно осуждающие. Под их масками всегда скрывалось что-то: любопытство к скандалу, возмущение безнравственности, страх за свою жизнь и работу. Они одинаково жаждали, и одинаково боялись узнать лишнее. Но этот северный юноша… Ему и впрямь не было дела. Он смутился бы точно так же, застав дъярга с пышногрудой служанкой. Дарэм оглядывает холодные стены: бархат, вельвет, парча. Низкий тёмный потолок. Узкие сиротливые окна. Ему вдруг становится не по себе от мысли, что по ним он будет скучать так же, как по балконам с абрикосами и завтракам у фонтанов. — Я… — Дарэм хмурится, отбрасывая от себя ненужные мысли. — Я хочу принять ванну. — Ох уж эти твои ванны… Я за всю жизнь столько не мылся, сколько за этот месяц с тобой, — хохочет Фреймунд, и Дарэм сжимает пальцами переносицу. Этот омерзительный боров… И как его угораздило?.. — Я пойду слушать доклад. Зови слуг, коль так уж хочется поплескаться. — Думаешь, это безопасно? Они ведь риеттцы. Фреймунд смеётся несдержанно и грубо. — Им плевать, кому прислуживать. Они работают на крепость, а не на её хозяина, — он оглядывается через плечо, насмешливо дёргая бровью. — А что, боишься не совладать с чересчур верным Риетту слугой? Что он тебя в ванне твоей утопит? Может мне, дъяргу, тебе вёдра таскать и спинку намыливать? — Ты делал это на Севере, — пожимает плечами Дарэм. — На Севере, мой капризный шафранушка, — Фрей понижает голос, перехватывает Дарэма под живот и трётся бородой о его шею, — я знал, где взять нагретую воду. — Ты разве не провёл здесь десяток лет? — Солдатом в казарме. Со слугами и хозяевами не жил. — И что, солдаты так далеко грели себе воду, что она остынет, пока ты донесёшь её сюда? — Солдаты? Грели воду? — смех Фреймунда колет плечо, наждачкой лижет щёку. — То и дело забываю, что ты рос во дворце, — он делает один настойчивый шаг вперёд, другой. Вжимает Дарэма грудью в стену, трётся полутвёрдым членом меж ягодиц. — Мне пригодится твоя избалованность в мирные времена. Научишь меня жить как положено королю. «Если ты научишь меня жить — как не положено», — отзывается что-то внутри, и тут же рассеивается вместе с теплом на спине, когда Фрей оставляет его, покидая покои. Не бывать этому. В Жардо войска Норд’Эхста и Сааре встретятся, и Дарэм займёт своё место за плечом Гаттара. Вернётся с ним во дворец, где мгновенно перестанет быть нужным. А может, не вернётся. Может, он исполнит своё предназначение и умрёт за ахшада в бою. Так же, как умрут сотни других саарцев, и всё чуть иначе. Чуть более лично. Почти интимно. Умереть за Гаттара в бою… Дарэм хмурится, пропуская эту мысль сквозь сжатое горло, холодом по позвоночнику. Она никогда не вдохновляла его, чего уж таить. Даже в юности эта часть клятвы оседала в груди тяжестью, тревожила нутро. Что-то противилось ей, несогласное так просто принять вдруг упавшую в цене жизнь. «Продешевил», — шептало оно по ночам. Да что там? Задаром отдал нечто бесценное, только своё. Нет, Дарэму никогда не хотелось умирать за Гаттара, хоть образ убитого горем ахше, оплакивающего своего хассете, и тешила его — низменно, злорадно. Он думал об этом ночами, представлял его злость, его боль, как будет он до конца жизни влачить на себе его труп — виной и отчаянием. Не после ссоры, конечно. После он знал, что Гаттар избавится от его мёртвого тела так же небрежно, как от живого. Примет его смерть как должное, как принял его клятву. «Продешевил», — шептало тёмное и гулкое, пустое. «Продешевил».

***

Дарэм спускается в Большой зал к обеду — помывшись, сменив одежду, изучив скудную хозяйскую библиотеку и винный погреб. Он не нашёл вина, что дополнило бы коллекцию его столичного особняка, но отыскал на полках скабрезный романчик, всколыхнувший в нём юношескую игривость. Воспоминания о залитой солнцем учебной беседке Илхама-раёше. О нелепых похотливых поэмках Шема, которые он строчил, чтобы позлить учителя и повеселить девчонок. О двух разваливающихся томиках «Откровений воина любви», которые между собой все звали «Переписью саарских борделей», передавали друг другу со смехом и тайной, прятали под кафтанами… Дарэм даже решает оставить риеттскую книжицу себе: передаст её Шемеру при встрече. А сегодня вечером, быть может, развеселит Фреймунда зачитанным вслух отрывком… Мысли прерывает прямой и хмурый взгляд Йоргена. Дарэм поднимает бровь с немым вопросом, но этот истукан лишь пялится в ответ. В который раз становится любопытно, что же такого Шемер, красноречивый, смешливый и пылкий Шемер, нашёл в нём? Что между ними может быть общего? Нужно ли оно, это общее, для любви? Дарэм оглядывает зал, но Фреймунда не видно. Ушёл, видать, по делам — мало ли их у дъярга? Йорген подходит к нему своей бесшумной поступью, от которой Дарэму вечно не по себе. Не грация хищника, но что-то столь же опасное сквозит в каждом его движении. В битве он отпускает себя, а в обычной жизни держится всегда хоть и непринуждённо, уверенно, но притом — скованно и неестественно. Это странное, дикое сочетание. Как меч, вдруг понимает Дарэм. Он как меч, который кто-то принёс на кухню и пытается нарезать им пучок зелени. Йорген наконец ровняется с ним, и Дарэм чувствует этот клинок у своей обнажённой шеи. — Знаешь? — коротко спрашивает Йорген, и, о, ну правда же, сколько ему приходится платить серебром за всякое слово, что он так скупится? — Здравствуй и ты. Спалось мне прекрасно, благодарю за любопытство. Погода нынче стоит чудная, не находишь? — раздражённо фыркает Дарэм, но Йорген не подхватывает его запала. Его невозможно вывести из себя — и Дарэм раздражается лишь сильнее от того, что вообще попытался. Он вздыхает и принимает навязанные правила, уточняя: — О чём «знаешь»? — Шемер — ахшад. — Шемер-ахшеде, — бездумно поправляет Дарэм его саарский. — Ну? И что он? — Нет, — с нажимом отзывается Йорген. — Шемер стал ахшадом. — Что? Почему? Гаттар отдал ему титул? Что за вздор? Гаттар всегда мечтал быть ахшадом. Он бы в жизни не сделал этого. В… В… жизни?.. Дарэм выдыхает лёгкий, изумлённый смешок. — Нет, — говорит он, дёргая головой. — Нет, он… Он не мог умереть раньше меня. Так не должно быть. Это неправильно. Пекло, это незаконно. Взгляд Йоргена, неумолимый и острый, вспарывает его с живота до горла. Густое, горячее понимание сочится из раны, стекает на каменный пол. Дарэм опускает взгляд на щели между плитами, и они расплываются, двоятся. Клятва хассете, принесённая так давно, что он и не вспомнит её слов, стынет на губах немым синюшным холодом. По шее дрожью скребёт топор палача, и Дарэм смотрит на Йоргена, и в голове всплывает его самое громкое, облетевшее весь мир имя, и он думает: «Как иронично, мать твою, что именно ты… Именно ты сказал мне…» Дарэм тихо смеётся, запрокидывая голову к низкому, такому низкому потолку. «И твои кости… Твои кости в постели Шемера… Один мертвец сообщает другому…» Смеётся влажно, смеётся хрипло. «Продешевил». Он не знает, кого оплакивает этим рваным уродливым смехом. Гаттара? Себя? Солнечные дни в беседке Илхама-раёше? Абрикосы на балконе? Вёдра горячей воды на севере? «Кади», — вдруг понимает он. И следом: «Мераб». И: «Сааре». Его удивляет, как мало заботит его родная страна, и дворцовые интриги, и скорбь сестры. Как безразличен ему вдруг становится исход этой проклятой войны. Гаттар мёртв. Гаттар мёртв, а значит и Дарэм вместе с ним. За мгновение до него. За годы до него. Вот каков порядок, вот как это должно было случиться. Сегодня утром он проснулся мертвецом и не знал об этом. Как мог он не знать об этом?.. Он никогда, никогда не должен был хоронить Гаттара. Он никогда, никогда не должен был давать эту блядскую клятву. «Продешевил». — Как это случилось? — откашлявшись, спрашивает он сквозь изрезанное смехом горло. — Не знаю. Дарэм кивает. Раз, другой. Это — правильно. Он, Дарэм, и не должен такого знать. Хассете не положено узнавать о смерти своего ахшада. Немыслимо. Это просто… немыслимо. Дарэм медленно выдыхает, заставляя себя взглянуть Йоргену в глаза. — Ты убьёшь меня? — спрашивает он прямо и спокойно. Боги, он надеется, что звучит спокойно. Йорген кажется удивлённым. По крайней мере, его брови вздрагивают, прежде чем слегка нахмуриться. — А должен? Должен ли? Дарэм давит очередной охрипший смешок. — Да, должен. Ты всё ещё хассете ахш…ада, — цедит он, и в голове скользит стылым, беспечным ветром: «А я? Я всё ещё хассете? Может ли хассете существовать без господина? Что случается с титулом, когда?..» — А значит, уполномочен нести его волю. Твой меч — его меч, и по законам Сааре ты обязан казнить меня за клятвопреступничество. Йорген молчит, прежде чем холодно хмыкнуть: — По законам Сааре мне и самому место на плахе. Что мне теперь, вешаться? — Да, — отвечает Дарэм и смеётся: — Да, почему бы и нет? Повесимся вместе! Прекрасная идея! — Ты не в себе. — Гаттар мёртв. Йорген неторопливо кивает. — Я мёртв, — настаивает Дарэм. Как может он не понимать этого? — Ты кажешься мне вполне живым, — отзывается Йорген и зачем-то прикрывает свой жуткий кровавый глаз. — Да. Однозначно живым. Дарэм не сразу улавливает смысл. Ульвер Мёртвоглазый. — Ты… Ты шутишь? Йорген чуть жмёт плечами всё с тем же холодным, бесстрастным выражением лица. Дарэм отшатывается от него, теряя опору под ногами. — Полоумный… ублюдок, — выдыхает он, выплёвывая, выхаркивая смех. — Как ты?.. Как у тебя язык поворачивается? — он неверяще касается лба, чувствуя на пальцах липкую холодную влагу. — Ахшад мёртв! — Ахшад — Шемер. — Ты… ты убил его отца, а теперь насмехаешься над его мёртвым братом? Что с тобой не так? Кем ты себя возомнил?! — по венам растекается горячая ярость, и онемевшее тело оживает, напитываясь ею. Она расползается по мышцам, обволакивает кости, наполняет его, делает целым. Его плоть пронизана гневом, кровь кипит от злости, но он хотя бы чувствует их: свои плоть и кровь. — Не насмехаюсь, — отрезает Йорген. — Ты шутишь о его смерти! — Я говорю тебе, что ты жив. — Он мёртв, а я его хассете! — Он мёртв, — соглашается Йорген, — а ты свободен. Но это… Это ведь не так. Это ведь… не так? Дарэм с силой толкает Йоргена в плечо, на шатающихся ногах пробираясь к двери. Ему надо на воздух. Он должен… — Шафранушка, — мурчит Фреймунд, подхватывая его рукой под живот, останавливая, разворачивая к себе. Внимательно заглядывает в его лицо — и губы разрезает ухмылка. Она не трогает его глаз — морозных, ветреных. В них воет метелью Север, волками воет, дикими, голодными, свободными… — А-а, я вижу, тебя достигли последние известия. — Не смей, — шипит Дарэм. Пробует стряхнуть его с себя, но Фрей смыкает объятия капканом. — Приказываешь дъяргу? — понижая голос, лукаво спрашивает он. Бесчувственный. Озверевший. Выродок. — Не смей радоваться его смерти. — Как же мне не радоваться? Теперь ты только мой. Дарэм скалится, злясь его беззаботности, его неуместному веселью и собственничеству, его ублюдской бестактности. Он вдруг чувствует себя так… одиноко. Среди этих дикарей, этих скотин, этих северян, стоящих под небом и не понимающих, что оно рухнуло. Где-то там, в Сааре, вести о смерти ахшада пронеслись по стране пожаром, но никто здесь не чувствует его жара, не видит пепла, не слышит плача. И только его кожа плавится, только его кости трещат угольями. — Я подданный Сааре. Я дал клятву… — Я освобождаю тебя от неё, — заявляет Фреймунд и кладёт руку ему на затылок, зарывается пальцами в волосы. — Ты не имеешь права. — Я имею то, — говорит Фрей и сжимает кулак, заставляя откинуть голову, обнажить шею, — что захочу иметь. Дарэм смотрит в его глаза и видит небо. Дикое зимнее небо. Вечное. Нерушимое. Он видит в них звериный голод, заставляющий овец сорвать с себя клыками шкуры. Отблеск на лезвии топора. Стелящуюся безумием чуму. От дыхания к дыханию. От зрачка к зрачку. Он видит в них непобедимость, что крепче любой брони, острее любого меча. — Ты свободен, — говорит Фреймунд, и Йорген, и каждый северянин в Риетте, и каждый, оставшийся в Норд’Эхсте ждать победы, и каждый нерождённый, каждый погибший, и сожжённый, и лежащий в снегу воют с ним в унисон: ты свободен. И он целует его. И Дарэм знает по себе: нет оков надёжнее, чем подаренная воля.