Другие танцы

Они подходят к Жардо среди ночи — самой короткой в году, как и было оговорено. Если Джамеш благополучно добрался до войска ахшада с Севера, Шемер их ждёт. Вглядывается ли он сейчас так же в горизонт? Ищет ли на холмах за городом силуэты армии союзников? Или спит, набираясь сил перед битвой? «Лучше бы спал, — думает Йорген. — День будет долгим». Он не смеет смаковать эту мысль, проглатывать. Не смеет вслушиваться в её звон, греться в её тепле. Середина лета, а стало быть, они больше времени провели порознь, чем вместе. Предателем он был для Шемера дольше, чем другом и любовником. Мертвым — столько же, сколько и живым. Йорген знал, садясь в лодку к Мадлен, что больше не увидит его. Слова прощания в Сааре стоили бы ему жизни. Приветствие здесь, в Риетте, ничуть не уступает в цене. Что бы он сказал ему, встретив под стенами Жардо? Что избежал прошлой казни, но теперь приказ о новой придётся отдать Шемеру? Даже если тот не станет рубить сгоряча, выслушает, позволит объясниться… Разве это что-то поменяет? Разве заслужил Йорген его милости? Да и не место хассете, сбежавшему с убийцей его отца, подле ахшада… Нет, лучше Йоргену оставаться костями в мешке у его седла. Пеной на гребнях сапфирового залива — солёной и зыбкой. Но он поможет Шемеру взять столицу — и пусть эта война станет последней на его веку. Пусть он вернётся в Сааре, и пусть его правление будет долгим и мирным. Пусть его жизнь будет наполнена солнцем, и смехом, и золотом. Пусть о нём сложат песни столь громкие, что они пронесутся по волнам до самого Севера, и барды, метелью занесённые в рюгдхольмские кабаки, будут петь о саарском ахшаде, и в перезвоне бубна Йорген узнает биение его сердца. И поднимет за него кружку. И мёд не будет горчить на губах. Пусть не будет.

***

Они останавливаются на берегу Лои — самой широкой реки в Риетте, проходящей через Жардо и впадающей в Северное море. До города подать рукой, но Фреймунд не направляет войско ни к крепостным стенам, ни к лагерю саарцев и южан. Командует ждать сигнала и переводит лукавый взгляд на Йоргена: готов? Йорген кивает, передавая Сигге поводья. Перед отбытием они собрали лошадей по всем окрестностям Массерпоста, но их едва хватило на повозки. Остальных навьючили, шли пешком. Все его немногочисленные пожитки привязаны к седлу — Йорген оставляет их без всяких сожалений: там нет ничего важного, что он не сможет заменить, если переживёт эту ночь. Было ли оно вообще когда-нибудь, это важное? Может, в Рюгдхольме, да погорело. Может, осталось под подушкой в покоях Кёпю-Бахри: письма Шемера, апельсин из сапфира и золота, завитая в семь рядов ракушка — бесценный хлам самого саарского ахше. Единственное, что принадлежало ему — только ему, — а не выдавалось в пользование риеттской армией. Йорген никогда не привязывался к вещам, но если бы и взял какие с собой в бой, то эти. А так… Пойдёт как есть. Нечего ему хранить, нечего терять. Право же, совершенно нечего. — Кольчугу поднадень хоть, — хмурится Сигге, оглядывая его с ног до головы. Одежду с чужого плеча, из массерпостских сундуков. Волосы, отросшие до ушей и жиром зачёсанные назад на столичный манер. Аккуратную короткую бороду. Ничто не выдаёт в нём северянина: обыкновенный риец, разве что уж больно рослый. — Отца моего старая. Тебе впору будет. Впору… Йорген вспоминает отца, его широкие плечи, огромные руки, на которых они с Йоне висли, силясь повалить его в сугроб. Он казался им великаном. — Не положено, — отзывается он. Разведчики, которыми им с Фреем придётся притворятся, путешествуют налегке. — В Жардо сниму с кого. — Как только ворота откроете, избавляйтесь от рийских цветов, — говорит сестра, — не то свои же прихлопнут ненароком. Йорген не отвечает, понимая, что сделать это будет непросто. В разгар осады улучить момент, чтобы снять солдатскую форму? Немыслимо. Да и в чём сражаться тогда, если избавиться от риеттского доспеха? В одной рубахе? Даже так не примут его за северянина: он всё для этого сделал. А что уж говорить о саарцах и южанах… — Будь осторожен, аль? — продолжает хлопотать Сигге. — Делай, что должен… Помни, где Север. Возвращайся… — …домой. — Что? — срывается с губ. — Возьмём Жардо, говорю, и поедем домой, — повторяет она — и мираж развеивается. Черты матери на лице Сигге, обеспокоенные, строгие, изламывает хмурая решительность. — И ты себя береги, — говорит Йорген. Хочет добавить что-то ещё: о том, чтоб держалась своих, не лезла на рожон, голову оставляла холодной. Отступала, если силы неравны. Бежала, если ранят. Жизнь свою ценила больше чести. Хочет пообещать, что найдёт её в пылу сражения и защитит. Что они оба переживут этот день и выпьют у костра после. Он молчит. — Хорош миловаться, бхорре, — фыркает Фреймунд, подходя сзади и хлопая Йоргена по плечу. — Позабыл нежную сарскую жёнушку, стоило повстречать могучую северную деву? Не сразу сквозь грубый смех дъярга продирается к Йоргену смысл его слов. Это он… о Сигге? Его передёргивает. — Оставь это, — резко обрубает он, и Фрей удивлённо вскидывает брови. — Ну, ну, не серчай. Не хотел я задеть твои чувства — сам пойми, не знал, что они у тебя есть. — А я не знала, что у тебя есть жена в Саре, — бормочет Сигге. — Ай-яй, Улле, — хохочет Фреймунд, — нельзя так с девичьими сердцами. Йорген хмурится, не желая принимать ситуации, в которую попал. Не могла же Сигрид?.. Нет. Нет, это… противоестественно. Если бы знал, что так может выйти, рассказал бы ей правду. Пусть лучше бы ненавидела, чем… — За моё сердце, дъярг, сильно не волнуйтесь, — фыркает сестра. — Уль не в моём вкусе. Слава небесам. Йорген выдыхает свободно и качает головой: не хватало только забивать голову всякой псиной дурью перед боем. — А вот его сарской жёнушкой, — продолжает Сигге с кособокой, как северный боевой топор, ухмылкой, — я бы полюбовалась. Вот оно как… «Что ж, есть в Сааре одно место, — мысленно отвечает ей Йорген, думая о Жемчужном павильоне, — которое пришлось бы тебе по душе…» — К слову о сарских жёнушках… — тянет дъярг, оглядываясь на стоящего в стороне Дарэма. Тот, заметив чужой взгляд, поджимает губы и отворачивается, злясь то ли на себя, что смотрел, то ли на Фрея — что заметил. — Пора идти, пока я не соскучился по своей. Он гаркает Магнару: «Не своди глаз с неба!», бросает последний клич войску: «За Север!», и просто — так просто — разворачивается и идёт к Жардо. Видать, полагает Йорген, и сам уже устал от речей. Сколько он толкнул их за последние недели в пути? На каждой стоянке, вечерами за костром, утром при сборах, Фреймунд не упускал возможности напомнить северянам, как сильно задолжал им Риетт и как красен — как кроваво красен — долг платежом. Гьерра, говорил дъярг, ведёт своих детей дорогой мести, дорогой стали, дорогой справедливости. Он умел распалять в людях ярость — весёлую, дикую и хмельную, а потом смотрел со стороны, как она горит, и взгляд его был холоден и трезв. Он пытался привлечь к своим речам и Йоргена, не раз взывая к нему с поднятым бурдюком: «Встань, бхорре, встань и расскажи то, что поведал мне вчера!» — и Йорген молчал, потроша рыбу, или чиня подошву сапог, или чистя походное одеяло от прицепившегося репейника и понятия не имея, о чём так «поведал» он дъяргу накануне. «Ульвер рассказал мне, — продолжал тогда Фреймунд, — что его мёртвый глаз видит ваших отцов и матерей, сестёр и братьев, товарищей и соседей. И ведёт их за собой наш брат, Йорген, Палач Королей, и меч его истосковался по императорской кровушке! Все они здесь, с нами, и волосы их заплетены косами, а топоры наточены. Они идут шаг в шаг с нашим войском — и никогда прежде столько северян, живых и мёртвых, не топтало рийскую землю!» И каждый, кто слышал дъярга, поворачивался к Йоргену и взглядом искал ответы в его красном глазу, который на деле-то не видел ни мёртвых, ни даже живых — ничего, кроме размытых очертаний света и теней. Лишь Сигрид знала об этом, но всё равно смотрела на него точно так же, как все: с восхищением, трепетом, надеждой. Точно так же, как смотрит сейчас. — Береги себя, — повторяет она и неловко сжимает пальцами его предплечье. — И дъярга береги. Если он помрёт… — Север справится, — хмыкает Йорген. — Будет новый дъярг. — Не понимаешь, аль? — цокает Сигге. — Ты будешь новым дъяргом. Фреймунд братом тебя зовёт. — Мы не в родстве. — Какая разница, если люди верят в это? И в то, что Палач Королей — ваш третий брат. И в это, — она дёргает подбородком, указывая на его глаз, — и в то, что вас Гьерра выбрала. — Я не стану дъяргом, — отрезает Йорген. Что ещё за вздор? Сигрид поднимает брови, сжимает губы, но спорить не берётся: времени нет. Фреймунд уже отошёл на добрую сотню шагов — нагонять придётся. — Вот и береги его, — говорит сестра, и её рот кривится в ухмылке, будто она хочет сказать что-то ещё, но решает промолчать. Будто знает, что дела ему нет до того, выживет ли Фреймунд, и подозревает, что и до остального Севера ему — по большому-то счёту — дела тоже нет. Будто надеется, что ошибается. «Береги дъярга, если не хочешь застрять во главе народа, судьба которого тебя мало заботит». «Береги дъярга, если не хочешь сам вести северян домой — в страну, которая стала тебе чужой». Йорген гадает, правильно ли истолковал её молчание, или вплёл в него собственные сомнения. Кивает ей на прощание и отправляется вслед за Фреймундом.

***

После середины недолгого пути каждый новый шаг делает их ближе к Жардо, чем к северному войску. Не доходя до крепостных стен, они сворачивают к фермерским угодьям, чтобы с дозорных башен казалось, будто они пришли из сельской таверны: именно там бы настоящие разведчики оставили бы лошадей. Когда они сидели над картами в Массерпосте, Фреймунд настаивал на том, чтобы прискакать верхом к северным воротам — вести, мол, срочные, и у них в крепости так и поступали: пренебрегали уставом в угоду скорости. Йорген отговорил его. В строгой, щепетильной столице дела ведутся иначе. Саарцы и южане стоят у главных ворот — а значит, положение осадное. При таком только прямой приказ Императора или главнокомандующего может открыть любые ворота города. Вывешивается флаг на башне Сюрди — без него ни один стражник не может притронуться к лебёдке. Из-за пары массерпостских разведчиков никто не станет беспокоить верхушку, а потому к воротам им скакать нечего. Вместо этого они подходят со стороны таверны к дозорной башне, кладут левые ладони на рукояти мечей, правой хлопая по бедрам — короткий знак для своих. — Откуда? — гаркает им сверху дозорный, и Фреймунд орёт в ответ: — Массер! Им спускают верёвочную лестницу, и они карабкаются по ней на стену. Йорген сотни раз принимал так разведчиков во время службы, но никогда прежде не был по ту сторону допроса. За год порядок мог поменяться. Или им попросту не свезёт — и на дежурстве, именно на этой башне, будет кто-то из сослуживцев Йоргена. Не свезёт дважды — и бывший армейский товарищ узнает его лицо, несмотря на то, как оно изменилось. Думать об этом смысла нет — и Йорген не думает. Раскроют их — значит, раскроют. Значит, повяжут, и допрос будет вести уже палач. Йорген и так это знал, хватаясь рукой за первую ступеньку, так к чему теперь метаться? Стоит ему перебросить ногу через мерлон, как дозорный буднично гундит: — Добрые вести? — Хуёв тыща двести, — отзывается Йорген — точно так же, как отзывались разведчики всегда, когда он приветствовал их на стене. Раздражало это, сказать по правде. На уставное «Добрые вести?» положено рапортовать: «К славе и чести!», но солдаты давно уже поменяли рифмы, и верный ответ выдал бы разве что новобранец. Ни Йорген, ни Фреймунд на зелёных юнцов не тянут. Дозорный жмёт ему руку, а Фрея лишь смиряет презрительным взглядом: северянин. Подровнявший, как и Йорген, бороду, убравший рыжие свои волосы в тугой узел, он всё ещё слишком не похож на риеттцев. И то, что он служит Империи, а не стоит у берега Лои с восставшими земляками, мало что меняет. «Рийцы… — звучит в голове сухой, как готовый вспыхнуть хворост, голос Фреймунда. — Они вторгаются на наши земли, бахвалятся: «Норд’Эхст — герцогство Риетта! Север — часть Империи!» Сами вывозят нас сотнями, сами пихают в свои казармы, а потом плюют в лицо и спрашивают: «Родину предали, твари изменчивые?» — и вдруг родина наша уже свободный Север, а не герцогство Риетта, часть Империи». Слушая его разглагольствования, Йорген всё никак не мог понять, что злило Фреймунда сильнее: что Риетт завоевал Север или что после завоевания не стал считать его, северянина, риеттцем. Сбежал бы он из Массерпоста при первых же слухах о восстании, если бы дослужился до звания повыше? Сделали бы его командиром — сидел бы за картами с имперскими лордами так же, как сидел с Йоргеном, и рассказывал бы про слабости северян? Повёл бы риеттское войско на Норд’Эхст, если бы пообещали ему место повыше да потеплее? Йорген не знает. Может, он ошибается во Фреймунде, и его верность Северу куда глубже: успела укрепиться корнями в земле, на которой он родился и прожил в два раза дольше его, Йоргена. Но, какой бы загадкой не был дъярг, разгадывать её сейчас не время и не место. Сейчас им, двум северянам на крепостной стене Жардо, больше некому верить, кроме как друг другу. — Кому докладываетесь? — спрашивает дозорный. — Капитану. — Ясен хрен что капитану. Имя? — Капитану, — с нажимом повторяет Йорген, и брови риеттца удивлённо вздрагивают. Он невольно приосанивается, уважительно, но скованно. К Секрету Императора простая стража относится с завистливым недоверием, опаской — тем лучше. Меньше будут спрашивать. — Ваши эмблемы? — в его требовательный голос просачивается вежливая просьба. Йорген дёргает простую цепочку из-под рубахи. Фреймунд повторяет за ним. Пустота на месте медальонов говорит дозорному всё, что ему нужно знать. — Густье вас проводит, — говорит он, оборачивается, свистит: — Гусь! Сопроводи «секретов» к магистру Шиве. Лу, Гивери — вы с ними. Как Йорген и думал: всё строго по уставу. Одного разведчика должны сопровождать вдвоём, двоих — втроём. Не сговариваясь, не переглядываясь, они с Фреймундом отстёгивают ножны от ремней, передавая их стражникам, и молча следуют за ними в башню. Тёмная лестница, узкий коридор, короткий взгляд Фрея: «Сейчас?» — и едва заметное движение головы в ответ: «Рано». Они выходят в город: притихший, мирно спящий, не до конца верящий в угрозу за воротами. Никто из живущих здесь не помнит времён, когда война подходила под самые стены Жардо. О ней привыкли ворчать в кабаках, перешёптываться в постелях, кричать на площадях, но они, столичные, не признают её лица, даже если она постучится им в двери. Уже стучится. Уже — не узнают. Окна не заколачивают, детей в погреба не загоняют, наступит утро — пойдут по лавкам, будут выбирать вино — южное, шелка — саарские… Йорген замечает на лице Фреймунда жёсткую, дикую улыбку, и вспоминает горящий Север. Вспоминает кюэрские деревни, и копоть на подошвах, и вкус конских жил, упругих — ни прожевать, ни проглотить. Только подавиться прощанием отца: «Гнедого вам оставлю», решительным выдохом матери: «Режь». Они идут долго: мимо Виноградника, мимо речного порта, мимо малого рынка, у которого Йорген дежурил полтора года и где торговали самыми дешёвыми, самыми вкусными хлебницами со свиным рагу… Он никогда не любил Жардо, но, пекло… Он не хочет видеть его агонию. Не хочет быть тем, кто её принесёт. «Будь милостив, Шем, — беспомощно думает он. — Будь собой». «Я открою тебе ворота, но…» Прошу, принеси с собой пощаду. Потому что шаг Фреймунда пружинист и весел. Потому что Северу знакомы горящие деревни, и копоть на подошвах, и вкус конских жил, а тебе знакомы тёплые волны залива и мягкий пушок на кожице абрикосов. Будь милостив, Шем. Потому что я не буду. — Сейчас, — тихо выдыхает Йорген, как только они сворачивают в укромный переулок перед казармами. Он надеялся, что их поведут этим путём — самым коротким и быстрым. Он сам водил им разведчиков к Капитану. Он сворачивает стражнику шею, крепко обхватив шлем. Фреймунд набрасывается на другого, валя на землю и хватая за волосы. Одним мощным движением прикладывает лицом о брусчатку — и череп трещит, влажно чавкая. Третий успевает обнажить меч, и Йорген ныряет под его взмах, бьёт наотмашь по виску. Стражник отлетает к стене, роняет оружие — сталь звенит о камень. Йорген носком ботинка подталкивает упавший меч к Фрею, и через мгновение лезвие вспарывает чужую глотку. — Не скучай, — подмигивает дъярг и, небрежно ощупав мёртвое тело и покрутив в руке найденный стилет, ныряет в темноту внутреннего дворика. Йорген слышит стук. Он становится настойчивее и настойчивее. Открывается дверь, голос гаркает: «Да кто, ёб твою перемать, среди ночи…» Обрывается. Тишина, душная и долгая, пока Фреймунд осматривает дом. Район не самый богатый, но густой, плотный. Люди здесь набиваются в дома по несколько семей сразу, и Йорген не хочет думать о том, почему Фреймунд так долог, но думает. «Будь милостив, Шем». «Хотя бы ты — только ты из всех — будь милостив». — Заносим, — дъярг вытирает кровь с лица рукавом и подхватывает за ноги один из трупов. Они оставляют их прямо в прихожей, у порога, рядом с телом хозяина, что открыл Фреймунду дверь. Снимают с себя массерпостские накидки, а с трупов — кольчуги и сюрко, в риеттских синих цветах, с гербом Жардо на груди. Йорген надевает шлем: подкладка всё ещё тёплая, влажная от пота. Перчатки привычно обнимают пальцы — сколько лет он носил такие же? Сколько раз штопал разошедшиеся швы, латал прохудившуюся кожу? Они пристёгивают ножны обратно к ремням и выходят из тихого, слишком тихого даже для предрассветного часа, дома. Йорген разворачивается и идёт на юг. — Куда? — одёргивает его Фреймунд. — План был другим. Сначала северные ворота. — Главные, — отрезает Йорген. — Магнар ждёт сигнала. «Магнар ворвётся в город с топором наперевес и наполнит Лою трупами уже к рассвету». — Войско ахшада больше. Он возьмёт город без лишней крови — и твои люди вернутся домой на ногах, а не щитах. — Мои люди, — с присвистом выдыхает дъярг, и в его глазах завывает беспощадный горный ветер, — не верят, что кровь рийцев бывает «лишней», кольде. Мы уговаривались о другом. Да, о том, что они откроют ворота северянам, а те пронесутся сталью и яростью по столице, впустив саарцев и южан изнутри. Если будет возможность — они вдвоём сами пойдут к главным воротам и поднимут их для Шемера. Но Йорген прекрасно понимает: возможности не будет. К тому времени, как Шем войдёт в Жардо, улицы будут пахнуть сладкой, тошнотворной ржавью, а чёрный дым будет наждачкой царапать горло. — Не дури, Улле, — хищно тянет Фреймунд. Его ноздри раздуваются, а на обветренную, испачканную веснушками кожу стягивает сохнущая кровь. Йорген мимолётно думает о том, что может убить его. Вернее, может хотя бы попытаться. «Береги себя, — звучит в голове голос Сигге. — И дъярга береги. Если он помрёт…» Йорген отбрасывает заманчивую мысль. Не потому, что новым дъяргом быть не собирается — это всё ещё псиный вздор, — а потому лишь, что без Фреймунда ему не справиться. Было бы это возможным — пошёл бы в Жардо один, но главные ворота можно поднять, лишь зайдя к лебёдкам с двух сторон. Фреймунд нужен ему. И, увы, именно Фреймунд — ни один другой северянин не смог бы выдать себя здесь за своего: с языка бы слетал нордский говор, в повадках сквозило бы нечто чужое, едва различимое, но достаточное для недоброго предчувствия. Если Фреймунд не пойдёт с ним к воротам, Йорген может просто встать на стене во весь рост, сложить ладони у рта и прокричать Шемеру: «Удачи!» — пользы будет ровно столько же. — Улле, — повторяет дъярг нетерпеливо, — коней на переправе не меняют. Мы привели сюда людей не видами любоваться, аль? Не хотят они «домой на ногах возвращаться» — они на войну пришли. В этом-то, думает Йорген, между ними и вся разница. Фреймунд не маршировал с Риеттом на Кюэр, войной на чужую землю не ходил — только встречал её на родине незваной гостьей, приглашал её на порог восстанием. Знал бы иначе, что желание вернуться домой — единственное, имеющее смысл. И… «Шемер», — стучит в голове. Шемер, Шемер, Шемер… — Главные ворота, — холодно говорит Йорген. — Северные, — спорит дъярг. Он не отступит. Проклятый упрямец… — Мы можем открыть и те, и другие одновременно. — Как? — Башня Сюрди. Если вывесим нужные флаги… — Ты про башню грёбаного императорского дворца, великий стратег? — рычит Фреймунд. — Мы не доберёмся туда — и уж тем более не выберемся оттуда — живыми. Ветер не успеет подхватить флаг, как по городу забьют тревогу. Ни наши, ни сарцы не дойдут до ворот вовремя — и это при условии, что их вообще начнут поднимать. Кто в здравом уме откроет ворота при осаде? — Солдаты, выполняющие приказ. Сам знаешь, что ослушаться приказа главнокомандующего для них страшнее двух войск, стоящих под стенами. — Они не настолько тупы, чтобы решить… — Не солдатское это дело — что-то решать. Они увидят флаги и поднимут ворота. Я бы сделал так же. Ты бы сделал так же. Подумал бы, что император уже договорился о мире, что правители, как и всегда, всё решили между собой — не ставить же им, правда же, каждого служаку в известность? Подумал бы, что… Да нет ведь, и думать бы не стал: по званию не положено. Фреймунд чертыхается, с нажимом ведя пальцем по жёсткой щётке бороды. — А сигнал? Сарцы-то прямо под воротами стоят, увидят сами. А вот Магнар ждёт огненной стрелы в небе. — Выстрелим из башни. Где взять лук, знаю. — Знает он… — сплёвывает Фрей. — А выбираться как будем, тоже знаешь? — С боем? — хмыкает Йорген. Дъярг качает головой, но ухмыляется — жадно, по-звериному. — С боем, — соглашается он и хватает Йоргена за загривок, чтобы притянуть к себе и стукнуть лбом о лоб. — Ну веди, Улле. И моли Гьерру, чтобы железо и сталь не подвели нас. И Йорген молит, но не богиню кузнецов, очага и войны. «Прошу, Шем, — думает он, — останься милостивым». «Останься собой». «И ради всего сущего… Останься живым».