Другие танцы

Шемер не знает, что чувствовать, когда видит главные ворота Жардо, медленно поднимающиеся перед ним и его войском. Яростное торжество? Подкашивающее колени облегчение? Благодарность северянам? Они сделали это. Шемер понятия не имеет как, но им это удалось. Джамеш — единственный, кто вернулся из посольской делегации, — передал ему безумный, такой ненадёжный и наивный план нового короля Норд’Эхста, и Фреймунд Свирепый, Медвежий Сын, воплотил его. Он позволил своим людям убить сопровождающих, сам расправился со вторым послом, пленил Дарэма, хассете ахшада, оставив при себе залогом, разменной монетой, но… исполнил обещание. Он открыл Шемеру ворота Жардо, преподнес ему столицу беспечным подарком. — Шемер-ахшад, — взволнованно и нетерпеливо окликает его Хаид-кафа, маршал, назначенный ещё отцом. — Мы ждём вашего приказа. Если только… — Нет, — глухо отзывается Шемер. — Это не ловушка. Он вскакивает в седло и тянет поводья, разворачивая коня к своему войску. Своему… Как же странно. Не Шемер вывел солдат из Айе-Халиджи, но именно он привёл их к Жардо. Не его устами была объявлена эта война, но именно его приказ ознаменует последнюю битву. Слова стынут в горле. «Что я здесь делаю? — ветром свистит в голове, колышет мысли — тяжёлые, осенние, готовые сорваться и упасть. — Что я делаю?» Сотни, тысячи глаз смотрят на него в ожидании команды, последнего напутствия. Конь под ним переминается с ноги на ногу, и мешок у седла тихо-тихо бормочет что-то на своём, на мёртвом. Ветер в голове стихает. «За Сааре!» — должен крикнуть Шемер. — За свободный юг, за века мира, что последуют за этой битвой!» «За Джайгира-ахшада, убитого риеттским шпионом!» «За Гаттара-ахшада, павшего в бою!» За Йоргена, Палача Королей, казнённого на дворцовой площади. За Йоне, похороненного под северным снегом. За его отца, не вернувшегося с войны. За Хелле и дом, что ему пришлось покинуть, за годы в риеттских казармах, за месяцы в кюэрском плену. За белые, белые кости, обглоданные свиньями. — Поднимайте сабли, — говорит Шемер, и его тихий пустой голос подхватывает Хаид-кафа, гулким эхом разнося его волю по рядам воинов Сааре, Мон-Сери, Людрена и Дроа, — за то, к чему стремится ваш дух. За тех, о ком болит ваше сердце. «А я подниму свою». — За Шемера-ахшада! — добавляет Хаид-кафа — и следом за подстегнувшим коня Шемером скачет в открытые ворота. Их не встречают ни стрелами, ни копьями: опешившие солдаты на стене настороженно провожают взглядами хлынувшую в город армию. И лишь когда над столицей раздаётся первый неуверенный, смазанный звон колокола — и тут же заходится тревожным перебоем, имперцы выхватывают мечи и натягивают луки. Рокот копыт о мостовую поднимается волной, присвистом дышат на ухо стрелы, крики боли дробят нестройную песню битвы — и стук костей в мешке, привязанном к седлу, задаёт ей ритм. Придаёт ей смысл. И он поднимает саблю. И скачет к императорскому дворцу.

***

— С-суки… рийские, — шипит Фреймунд, когда очередной удар сотрясает двери командной залы башни Сюрди. Как и Йорген, он наверняка уже не чувствует плеча: слишком долго они вдвоём подпирают дубовые створки, пока стража пытается выломать их снаружи. Три меча и два флагштока, что они просунули в поручи, чтобы укрепить двери, дребезжат и трещат. Сдаются. — Ещё немного, — выдыхает Фрей. Влажный хрип подыхающего имперца заставляет его скосить глаза. Их, имперцев, было семеро в этом зале — и лишь один из них никак не может затихнуть. Всё шевелится, дёргается в луже собственной крови на полу. Остальные мертвы. — Немного… Немного — что? Немного — и дверь не выдержит? Немного — и голова лопнет от гудения колокола? В него всё бьют, и бьют, и бьют… Уже долго. Достаточно, чтобы Шемер завёл своё войско в город. Чтобы Магнар пригнал северян. Они открыли для них ворота. Они выиграли для них время. Это стоило жизни семи имперцев, и раздробленной кольчуги на плече Йоргена, и свежего пореза у Фреймунда на шее: чуть глубже — и он бы захлёбывался кровью на полу вместе с риеттским стражником. Стоило, потому что оба флага вывешены из окон башни длинным полотнами, и издалека, с крепостных стен, не видны алые пятна, пропитавшие ткань… Стоило, потому что Шемер уже… — Твар-ри, — рычит Фреймунд, спотыкаясь голосом о ещё один удар в дверь. Флагштоки переламываются пополам. Мечи долго не выдержат — сталь звенит, дрожит от напряжения. — Окно, — цедит Йорген, приваливаясь к двери всем телом, меняя упор ног: сломанное весной колено распаляется болью от нагрузки. Фрей кивает и принимается стаскивать с себя риеттский сюрко, кольчугу и стёганку — тоже синюю, имперскую. Отбрасывает в сторону шлем, кивает Йоргену: «Теперь ты», но стоит тому отпустить дверь, как таран сносит створки, и в залу вваливается толпа стражников. Йоргена сносит потоком, он падает на пол и… Пекло. Поздно. Он остаётся лежать. Слегка поворачивает голову — ровно настолько, чтобы увидеть, как Фреймунд перекидывает ногу через подоконник и ухает вниз. Остаётся лишь надеяться, что дъярг успел схватиться за полотно флага, проскользить по нему до балкона. А там — козырьки крыш, скорость и удача. Милость Гьерры, коль угодно. Осечка имперских лучников. — Сбежал! Блядский выродок! — Восьмерых наших положил… Как? — Жив кто? Йорген не движется. Лежит на спине, головой набок, и капля пота стекает по виску на ресницы, щекочет нос. Чьи-то руки стягивают с него шлем, шлёпают по лицу. — Эй! Живой вроде… Эй! — голос становится требовательнее, пощёчины — сильнее. Йорген открывает глаза, порываясь подняться. — Тише ты. Ранен? — Голова… — хрипло отзывается Йорген, и стражник помогает ему подняться. — Ну и весу в тебе… Стоять можешь? Кивает. Смотрит, как торопливо подбирают полотно флага из окна, будто это что-то изменит. — До госпиталя сам дойдёшь? — Не пойду, — говорит Йорген. — Держать меч могу. Буду защищать дворец. — Вот это разговор! Как тебя звать? Под чьим началом… — Лучники! Нужны лучники на Бернадетт! — орут с лестницы. — Я лучник, — врёт Йорген, хлопая по плечу поднявшего его стражника и уходя — и от ответа, и из командной залы Сюрди. Скрывшись от глаз солдат, считающих его раненным, он переходит на трусцу, нагоняя посыльного, что звал лучников на башню Бернадетт. Тот приветствует его взволнованным кивком. Их взгляды встречаются, отражаются друг в друге решимостью, и Йорген невольно подстраивает свой шаг под чужой. Чудится: его сердце делает то же с ритмом ударов. В императорском дворце, среди людей, с которыми служил бок о бок большую часть жизни, среди упорядоченного хаоса войны он свой. Он знает, что делать, понимает, где нужен — интуитивно, естественно. Как же легко было бы позволить голове привычно отринуть все мысли, телу — следовать приказам. Взять в руки лук, натянуть тетиву, отпустить стрелу и не думать о том, кто её словит. Это неважно. В этом никогда не было ничего личного. Ничего лишнего. Он солдат, просто солдат, всегда им был, навсегда им останется — хоть хассете его назови, хоть дъяргом. Хоть Йоргеном, хоть Ульвером, хоть Хелле. — Бери лук, натягивай, становись на позицию! — командует капитан, когда Йорген протискивается в крохотную дверь башни Бернадетт — одной из самых старых во дворце, самых неказистых. Новое крыло, роскошное, ажурное и позолоченное, достроили позже, а старушка Бернадетт стояла на этом самом месте ещё со времён, когда Жардо был мелким городишком, жмущимся к речной крепости. Крепкая, надёжная Бернадетт с пятью этажами узких бойниц, выходящих на главную площадь. — Ну! Чего стоишь?! — надрывается капитан. Йорген оглядывается: он один из первых, кто явился сюда на тревожный колокол, на зов посыльного. Всех лучников раскидали по крепостным стенам, ожидая продолжительной осады. Он подходит к стойке с луками — мощными, длинными, в его рост. Тетивы спущены. Йорген берёт их в охапку, и они прядью волос скользят по ладони. Он сжимает кулак. Достаёт нож. И обрезает их, как в начале весны в этом же городе, в темнице под этой же башней риеттские стражники обрезали его косы. — Эй! Что ты… — крик капитана обрывается с лезвием, вонзившимся в глазницу. Лучник, натягивающий тетиву у стойки, падает на задницу, неловко пятясь. Йорген убивает его, и в этом тоже нет ничего личного. Он солдат, просто солдат, и не в этом ли солдатское ремесло? Не риеттцы ли сделали его таким? Не они ли вложили в руку меч, не они ли учили: убивай без жалости, умирай без страха? Хреново, видать, учили: двое оставшихся лучников, не успевших ещё подготовить стрелы, умирают в ужасе. Уродливо умирают. Бесчестно, безропотно. Йорген поднимается выше, на следующий этаж, на следующий, срезая тетиву с каждого лука, ждущего послушных рук. Ведь это так легко: натянуть тетиву, отпустить стрелу и не думать о том, кто её словит. Это не должен быть Шемер. Всё, о чём он может думать: «Это не должен быть Шемер». Он поднимается на самый верх, и старушка Бернадетт открывает ему вид на город сквозь хитрый прищур бойницы. Йорген видит дым, ветром подхваченный с севера: Магнар сжигает Жардо в отместку за пылающий Норд’Эхст. Видит сумятицу доспехов и лошадей на юге: войско Шемера встретилось с Щитами Императора. Йорген мог быть среди них. Где-то в другой жизни, сопроводив Мадлен к кюэрскому каравану, везущему наложниц, а не наложников, он мог вернуться в Жардо и защищать его теперь, рассекая глотки саарцам — и в этом тоже, тоже, тоже не было бы ничего личного. Он видит площадь и статую Анжельма Риеттского верхом на Шантеоне. Когда-то вывешивал флаг на пику в его руке в день свадьбы императорской дочери. Это было одним из первых его «серьёзных» заданий на службе в столице: им, новобранцам, до этого поручали лишь грязную, сортирную работу. Как сияло гордостью лицо его напарника в этом Важном Деле… Кантан. Кажется, его звали Кантаном. Он знал наизусть все подвиги короля Анжельма, все байки. Погладил морду Шантеона на удачу и весь день потом, как завороженный, пялился на свою ладонь. «Бьёрк, ты даже не представляешь, какая эта честь! До короля Анжельма Риетт был… ну, не знаю. Не больше твоего Севера!» Он никогда не был, этот риеттский парнишка, за пределами Жардо, и понятия не имел, что Север простирается так далеко, что ни один человек, отправившийся за Рюгдхольм, не смог найти его конца. Все, кто возвращался, твердил о горах, что слишком высоки. Ветрах, что слишком сильны. «Там холодно, слишком холодно». «Там не место живым — только мёртвым». «Не место смертным — только богам». «Они ждут нас там, но только в назначенный час». Кантан, конечно, не знал северных поверий, а Йорген не стал его поправлять. Но и морду Шантеона на удачу не гладил. Вывесил флаг на пику — и пошёл в казармы. Сейчас пика пуста. Её наточенное остриё ловит первый отблеск рассвета: самая короткая ночь в году закончилось. Йорген натягивает тетиву на единственный лук, что оставил нетронутым. Пока он здесь, в Бернадетт, почему бы не воспользоваться выгодой положения? Выцелить десяток-другой имперцев со спины, пока они не спохватились. Он присматривается к отряду солдат, спешащему из казарм на площадь. Примеряется к их ходу. Кладёт стрелу, отводит локоть… Мимо. Снова мимо. И снова. «Блядство», — думает Йорген. Это всё глаз. Его грёбаный ослепший глаз, он сбивает ему прицел. Уйдут дни, чтобы приноровиться заново, — он даже не подумал об этом. Не держал лук с самой ахшадовской охоты. В голову невовремя, некстати лезут мысли об Эме: как учил его не щурить, не закрывать один глаз, целясь. Позабавило бы это сейчас мальчишку? Где он? Не напросился ли с Шемом на войну? Не пробрался ли тайком на корабль, чтобы отправиться следом за ахше? Нет, Шем бы не позволил. Отправил бы его домой. Уберёг бы. Что он думает о тебе, предателе? Сколько раз проклял твои уроки? Сколько раз пожалел, что выпустил ту стрелу, спасая тебя? Сколько раз представлял, как на месте того наёмника, первого его мертвеца, был ты? «Пусть», — обрубает Йорген. Пусть жалеет, что выстрелил не в того. Пусть хоть выбросит этот блядский лук, костеря учителя. Пусть будет жив — главное, пусть будет жив и способен за свою жизнь бороться. Он опускает лук и в последний раз окидывает взглядом город, выбирая, где и кому будет полезнее: Сигге среди горящих трущоб за речным портом? Войску Шемера в тисках столичных улиц? Фреймунду, где бы он ни был, помощь ни к чему: этот самой смерти глотку зубами вырвет. Да и сдохнет себе — Йорген горевать не станет. Сигге, решает он. Он должен найти Сигге. Войско Шемера огромно: там и саарцы, и южане, — а северяне в меньшинстве. Да и сам Шемер наверняка даже не здесь. Он же ахшад. — Вы были на войне, ахше? — Был. Посидел месяц в шатре над картами, покрасовался в парадном доспехе. Он за крепостными стенами, в окружении советников и личной стражи. Или в тылу, в безопасности, в… Йорген едва не отворачивается, спеша уйти. Едва не пропускает звонкий всплеск света на главной площади Жардо. Он скачет к статуе Анжельма. С обнажённой саблей. Верхом на буланом жеребце — цвет песка на Сапфиром заливе. Рассвет отражается в золоте его доспеха, будто грудь его защищает само солнце, само саарское солнце бережёт своего любимого сына. Смехом прокатывается по лезвию его сабли. Шемер. Шемер, Шемер, Шемер. Он здесь. Так невозможно близко. Так несправедливо далеко: на расстоянии стрелы, что не настигнет цели, потому что глаз, его проклятый глаз… Он должен быть рядом. С солнцем, и смехом, и золотом. Должен защитить. Солнце, и смех, и золото. Компас в груди бьётся с отчаянной силой, тянет к нему, указывает на истинный… Шемер. Шемер, Шемер, Шемер. Йорген срывается с места — и что-то срывается вместе с ним. Спелое, как апельсин. Ухает в низ живота. Где всегда происходит всё самое важное. Где впервые за долгое, долгое время сорняками сквозь лёд прорастает дикий, вьющийся страх.

***

«Твою мать», — думает Дарэм. Крик. «Твою блядскую суку мать, — думает, — в три погибели драли конченые свинорылы». Удар. Снова крик. «Ёбаный Гаттар со своей ёбаной войной». Кто-то летит ему под ноги. Дарэм спотыкается. Встаёт. Падает снова. «Дважды ёбаный Фреймунд со своей трижды…» «Это… рука?» Он кашляет, локтём зажимая нос: повсюду дым. И кровь. И кто-то снова летит ему под ноги. Он думал, что закалён битвами. Сколько их было, на южных землях? Сколько было на Севере? Но это? Это не битва. Это воспалённое чрево, заживо переваривающее их всех. Он воевал бок о бок с Гаттаром, верхом, окруженный отрядом воинов, готовых отдать жизнь за своего ахшада. Он сражался в Норд’Эхсте, рядом с Фреймундом, на его земле, среди его людей. Но здесь… Дарэм уворачивается, саблей отводя от себя неряшливый удар. Кто-то толкает его в спину — и он летит в сточную канаву, от вони слезятся глаза, и он перекатывается, не видя, куда, и кто-то наваливается сверху, и… Встать. Бежать. Не потерять саблю. Только не потерять саблю. Здесь он сам по себе. Где Фреймунд? Где… хоть кто-то? Лица расплываются, мельтешат, лица в крови, и в копоти, и… Он не узнаёт ни одно из них. За кого он сражается? За что? Что он делает? Блядство, что он здесь делает? Лошадь без наездника проносится мимо, ржёт испуганно. Падает, заливая кровью мостовую. Риеттские вопли. Нордские крики. Что они орут? «Если я выживу…» «Боги, если я выживу, чтоб я ещё хоть раз…» — Дъярг! Дъярг раг’плацхэ! Это слово он знает. Дарэм вытирает лицо от зловонных помоев и… Брусчатка врезается в грудь: кто-то снова… Он встаёт. Падает. Сабля? Где его?.. — Что-то потерял, шафранушка? — его смех прокатывается по позвоночнику, и в следующее мгновение сильная рука дёргает его за шиворот, вкладывает в ладонь рукоять. — Ты, — выдыхает Дарэм. С облегчением. С яростью. Мечом Фрей орудует не хуже, чем топором. Может, и лучше. В его движениях меньше дикости, выпады не такие рваные, удары строже, размереннее. Он вспарывает живот имперцу, тут же разворачиваясь и вонзая меч в другого, ступнёй отбрасывая от себя тело. Он совсем без брони. Почему снял? Где его кольчуга? Волосы растрёпаны, рубаха порвана. Почему он в одной рубахе без брони? — Веселей, шафранушка! — улыбается он. — Мы только начали! Рычит что-то на норде, хохочет неистово. Как он нашёл его? Как открыл ворота? Как выжил? Как?.. Воины севера стягиваются к своему дъяргу, окружают безудержным вихрем, подхватывают его беспечный, бессовестный ритм. Следующий меч, направленный на Дарэма, встречается с лезвием топора. Несколько вздохов назад он был никем, и вот пришёл Фреймунд — и наполнил его сутью. Ты всё ещё тень, пришитая к королю. Всё ещё хассете, и жизнь твоя прибита к чужому телу. Ты выбрал его, и он дал тебе свободу, и нет оков надёжнее, чем подаренная воля, и… Волна подхватывает его, штормовая и свирепая, северный ветер несёт вперёд по незнакомым улицам, прочь от горящих трущоб — к дворцу. Фрей ведёт своё войско, гонит своих озверевших, оволчевших овец, и его оскал полон смеха и крови. Захлёбывается боем колокол, в ушах гудит хищный нордский вой, железо встречается с железом, смерть пьяно глотает кровь, пузырится на губах, хлюпает под сапогами. Площадь. Их рывком выносит на площадь, и риеттские кольчуги сменяются на тяжёлые латы. Йорген говорил о них: Щиты Императора. Непробивные доспехи, забрала с воротниками и узкой щелью для глаз — как с ними сражаться? И саарцы. Саарцы! Дарэм узнаёт лёгкую, подвижную броню среди имперской синевы и блестящей стали, среди кожи и железа Севера. Узнаёт секущие, плавные взмахи сабель — и хочет… Хочет домой. Как сильно он хочет домой. Фреймунд срывает шлем с одного из Щитов, рассекает голову. Подрезает сухожилия под коленом другого, вспарывает бедро третьего: так. Так с ними сражаться. — Дарэ! — кричит, разъярённо оборачиваясь. — Сза… Его сбивают с ног. Он перекатывается, но… Не успеет. Дарэм оглядывается за мгновение до того, как алебарда имперца снесла бы ему голову. Подныривает под руку, сечёт не глядя. Фрей. Ему надо… Ты всё же умрёшь за своего короля, не правда ли? Не за того — так за другого, аль? Но ты выбрал его. И он дал тебе свободу. И нет оков надёжнее лю… Он бросается к нему лёгким, пружинистым прыжком. Сабля встречается с двуручным мечом. Отдача болью простреливает локоть, оружие отскакивает в сторону, он уходит из-под удара — почти уходит из-под удара… Фрей ловит его, вонзая меч подмышку замахнувшегося для следующей атаки Щита. — Не дури, шафранушка, — рычит на ухо. — Я не твой ахшад. Не надо за меня подыхать. Держись рядом и… — Фрей, — Дарэм хватает за его воротник, чувствуя, как подкашиваются ноги, словно у шарнирной куклы перерезали… — Фрей, — выдыхает с ужасом — хмельным, головокружительным страхом. Опускает взгляд. — Не смотри, — Фрей хватает пальцами его подбородок, поднимает лицо, заставляет смотреть в глаза. — Хьярге, шафранушка… — чертыхается, поднимая рывком, закидывая на плечо. Орёт что-то на норде. Кому-то — на норде. Ему — на саарском шепчет, ломанном, день назад выученном: — Мой. Ты мой. Он бежит куда-то. Несёт его, прорываясь сквозь это чрево, воспалённое чрево… Распахивает дверь. Опускает на пол. Дарэм оглядывается: ювелирная лавка?.. Опускает взгляд. — Нет, — приказывает Фреймунд, снова вцепляясь в челюсть. — На меня смотри. Он отстёгивает ремень с ножнами, пропускает под ногу Дарэма. — С-сука! — в глазах белеет от боли, тошнота подкатывает к горлу, и он сгибается, выблёвывая желчь на плитку, плывущую, уходящую из-под взгляда. — Сука, — соглашается Фрей, хлопая его по щеке. — Порядок? — Нет! — огрызается Дарэм. — Моя нога… — Заживёт, — отрезает. — Я остановил кровь. Подлатаем тебя — козликом поскачешь, аль? Жди тут. — Нет, — Дарэм хватает его за рукав, сглатывает вязкое, жгучее. — Нет, не смей… — Я вернусь. Сиди смирно, дверь никому не открывай, — шутит. Этот паскуда шутит. — Нет, не уходи, не… — Туда и обратно. Слышишь? — Фрей берёт его пальцы, слизывая с них кровь. Смотрит — голодно, урчит — сыто: — Вернусь. — Нет, нет-нет-нет… — Зашить надо тебя. Или прижечь. Тут цацки одни, — он кивает на прилавки, забитые украшениями. Оглядывается на топот у двери. Кто-то внутри. — Жди, — шепчет. — Фрей! Он подрывается с колен и бежит на звук. Возня, хриплый крик, глухой стук падающего тела и… хлопок двери. Ушёл. Дарэм опускает взгляд и сдавленно стонет: его нога распорота от колена к бедру. Ремень Фрея затянут выше. Он видит… мышцы. И белое, что-то белое. «Боги, это моя кость?» Голова кружится, лёгкая-лёгкая, пьяная-пьяная, как вино из его коллекции, дома, в Айе-Халиджи, из саарских абрикосов, выйдешь на балкон — рукой дотянешься, щекотная, нежная кожица, сок по губам, мякоть и кость, боги, это была его кость?.. «Я сдохну здесь», — отчётливо понимает он. «Я сдохну здесь. Один. В луже собственной крови, с блевотой на губах, в риеттских помоях. Среди золотых подвесок, рубиновых серёжек и изумрудных колец». «В Жардо, из всех мест — в Жардо». «Из всех людей — за северного дъярга». Ему хочется рассмеяться. Ему хочется, так хочется домой.

***

Он выламывает пику из рук риеттской статуи. Не сразу, но она поддаётся. Это она. Точно она. Главная площадь Жардо. Позолоченная статуя. Риеттский король. И пика в его руках — та самая, на которой… Та самая. Он знал, что добудет её, чего бы это ни стоило. Думал: насадит на неё голову императора, приказавшего казнить Йоргена. Потом он сбросит её на корм свиньям и насадит на пику голову палача. Выколет глаза каждому, кто был в тот день на площади, кто смотрел — и ничего не сделал. Кто посмел увидеть его в последний раз, когда он, Шемер, не смог. Его воины, личный отряд, оцепили кольцом, не дают имперцам приблизиться, косятся, как на безумца: к чему ломать статую в разгар боя? Но когда пика оказывается в его руке, они ревут торжествующе, будто, обезоружив короля, что давно лежит в земле, он одержал победу… над чем? Он смотрит на пику. Позолоченная железка холодит разгорячённые пальцы. Тяжёлая, непригодная для боя, она… Она бесполезна. Лошадь, где его лошадь?.. Он не помнит, когда спешился. Там Йорген. В мешке у седла. Как он мог оставить его одного? — Моя лошадь! — кричит он. — Ахшад! Ради всего сущего, возьмитесь за саблю! Обороняйтесь! Что он здесь делает? Где его лошадь? Он должен был добраться до статуи. На этой площади… Прямо здесь… Трупы. Риеттские трупы, саарские… Это ты привёл их сюда. Ты гнал их в столицу, на эту площадь, к этой самой статуе, к этой пике… Северяне. Они тоже здесь. Его люди. Шемер никогда не видел их до этого: яростные, дикие, беспощадные — они так не похожи на… И дерутся иначе, совсем иначе, но в каждом риеттском солдате он видит его движения, под каждым шлемом — его лицо. Кого ты пришёл убивать? Зачем ты пришёл? Их оттесняют в сторону, давят строем. Его воины падают, и их кровь блестит на камнях под солнцем, утренним летним солнцем. Имперец пробивается сквозь ряды, и Шемер выставляет пику — кольчуга дребезжит под позолоченным железом. Солдат падает, и пика с ним. Шемер выхватывает саблю — и бой сжимает его клещами, заворачивается вокруг него кольцом. Мысли выметает порыв инстинктов, тело движется само, наугад, наощупь, следует за оружием, и Шемер позволяет ему вести. Он не понимает, как ещё держится на ногах. Он не понимает, как Йорген делал это годами. Он погиб бы уже сотню раз, если бы кто-то другой не продолжал выкупать ему время ценой жизни. Если бы кто-то всё время не оказывался рядом, не подставлялся под удар, не отводил от него смертоносную сталь, не бросался грудью на летящие стрелы. И ему кажется — о, как немилосердно к нему его безумие, — ему кажется, что здесь, на площади, той самой площади, этот кто-то — Йорген. Отбивая чужие атаки, он то и дело замечает краем глаза движение рядом, такое знакомое и привычное — тренировки в саду, полуденный жар, смех кифэли, мокрые от пота рубашки. Уклоняясь от ударов, нападая в ответ, он чувствует за спиной его присутствие, но, когда оборачивается, видит лишь имперцев. Синюю подкладку риеттской солдатской формы. Чужие шлемы. Эмблемы Жардо. Мир звенит вокруг, кричит, корчится, и единственная мысль в голове отдаёт молочным похмельем: «Я схожу с ума». Йорген здесь. Сражается с ним бок о бок. Йорген в мешке у седла — где моя лошадь?.. Йорген за правым плечом, как положено хассете. Йорген казнён на площади, на этой самой площади — зачем я пришёл сюда? Йорген сзади, прикрывает его спину… Хватит! Шемер разворачивается, обрушивая на имперца ударом. Сабля звенит о кольчугу, о наручи, о чужой меч. Он отступает, этот риеттец, не бьёт в ответ, будто дразнит. Он отступает его шагами, выпады отражает его стилем. Как он смеет? Как смеет носить его лицо, говорить его голосом: Шемер! Шем! — Заткнись, заткнись! — взгляд дрожит от ярости, и Шемер заносит саблю, и проклятый имперец — как он смеет — отбивает её вполсилы, и меч падает из его рук. Он не поднимает его. Шемер бьёт по колену, замечая в нём слабость, и ублюдок валится ему под ноги. Стоит перед ним на коленях. Снимает шлем. Нет. Что он делает? Нет. На мгновение ему кажется… Нет. Волосы темнее. Грязные, зачёсанные, как у риеттцев. Короткие. Борода ухоженная. Нос… другой. Один глаз налит кровью, но второй… В нём мирный, безоблачный север. В радужке мало красок — в Сааре таких ни у кого нет. Этот цвет… В стихи его не облачить: в нём нет лирики, нет песни. Его и прозой не записать, нет, на такое не тратят чернила… Его глаза честны и прямолинейны, как короткий разговор между родными: такое не пишут на бумаге, такое можно услышать лишь при определённой близости, непринуждённой естественности. «Доброе утро», сказанное в сотый раз родному человеку перед завтраком. Не штиль в северных фьордах, не оперение на крыльях перелётных птиц, не отблески стали, не молочный шербет… Не драма, не трагедия, не пафос. Ветерок, колышущий развешенные во дворе простыни. Кружка с водицей, с бездумной, привычной заботой протянутая после долгой тренировки. Неприглядная серая раковина, в которой таится лакомый моллюск. Тихий размеренный быт, семейная жизнь, простая безыскусность. Шемер никогда не видел глаз красивее. И последнее, что видели эти глаза — это площадь, та самая площадь… Им не место на лице этого имперца. Тихий размеренный быт, семейная жизнь, простая безыскусность. Всё, что должно было случиться. Всё, что у него отняли — на площади, на этой самой площади… Шемер бьёт его наотмашь золотой рукой — и ремешки съезжают от силы удара. Золотая ладонь безвольно болтается в рукаве. Солдат не вздрагивает даже, лишь опускает голову. Кровь из рассечённой брови заливает здоровый глаз, заставляет закрыть его — наконец-то закрыть его. Шемер хватает его за горло, сжимая с яростным отчаянием: как он смеет, как он… Под пальцами хрустит. Солдат сжимает руками его запястье — всего на мгновение. Большим пальцем скребёт, будто… гладит, прежде чем отпустить. Смотрит на него неотрывно своим глазом, его глазом. Мирным, безоблачным севером. Спокойно и тихо, как обещание: я приму тебя нищим, приму слабым, приму… Шемер отпускает его горло, шатко отступая назад. Нет, нет… Он сходит с ума. Главное, помнить: он сходит с ума. Имперец падает — и бой поглощает его тело, кто-то наступает, кто-то спотыкается… Шемер пятится, и пятится, пока саарские воины не обступают его, оттесняя всё дальше от статуи, той самой статуи, той самой площади… Зачем я пришёл сюда? Где моя лошадь? — Ахшад! Ваша рука! Рука?.. Крепления. Ему надо затянуть крепления золотой руки: она нужна ему для боя, Йорген научил его, как… Он натыкается спиной на дверь. — Ахшад! Шемер нащупывает ручку, спиной проваливаясь в спокойствие. Здесь тихо. Тише. Прилавки с украшениями, кровь на плитке… — Фрей?.. «Я схожу с ума». Главное, это помнить: он сходит с… — Шем, — слабо и тихо. — Твою мать. Это правда ты?.. Или я… — …схожу с ума. Даруш, — сглатывает он, не доверяя своим глазам: они подводят его слишком часто. Шутят с ним слишком злые шутки. Но Дарэм не мёртв. Кости Дарэма не обглоданы свиньями, не гремят в мешке у седла — где же его лошадь?.. Дарэм был на Севере, но Север в Жардо, и… — Даруш, — глупо повторяет Шем и делает осторожный шаг к нему. Ещё один. И ещё. И бегом преодолевает оставшееся расстояние, падая рядом и… — Боги, твоя нога! — Фрей. Ты не видел?.. — Что? — Шем не может отвести взгляда от раны на его бедре. Кровь редкими, сонными толчками заливает красное-красное, блестящее… Становится дурно. Ремень, что Дарэм затянул, не спасает. — Прости, Даруш, я сейчас… — Шем морщится, закручивая пряжку сильнее, и Дарэм стонет. Его глаза закатываются, и он долго, медленно моргает, прежде чем его взгляд снова может сосредоточиться на Шемере. — Я… Я приведу кого-то. Подожди немного, я… — Нет, — Дарэм хватает его за руку. Бледные пальцы дрожат, и он, облизав синюшные губы, повторяет с лихорадочной силой: — Останься. — Но… — Не уходи, — просит он. — Шем. Шем, п… пожалуйста. — Ладно. Я здесь. Я… Я схожу с ума. Дарэм разжимает пальцы, и его рука грузно падает на пол. Голова заваливается на бок, и тело начинает сползать… — Держу тебя, — шепчет Шем, подхватывая, прижимая к груди. Он гладит его по волосам — взмокшим, спутавшимся. Вытирает грязь с лица короткими нервными движениями. — Держу. Держу. Дарэм что-то бормочет. Тихо-тихо, не разобрать. — Что? Даруш… — Думал… Убьёшь, — сипит он. — Хассете. Гаттар… Шем качает головой. Из горла врывается влажный смешок, и он сильнее прижимает Дарэма к груди. — Я отпустил того, кто убил моего отца. Ты думал, я казню человека, который не оказался вовремя рядом с моим братом?.. — Ты… — Чт-то? — голос не слушается. Шем зарывается пальцами в его волосы, распутывает бережно. Главное, помнить: он сходит с ума. — Ты… любил меня. В детстве. Почему?.. Он кивает. Что ему ещё остаётся? — Конечно, любил, — отзывается Шем, и горло сводит судорогой. Это правда? Дарэм здесь? Дарэм… умирает у тебя на руках? Что ты скажешь Кади? Что ты скажешь Тарэше? Нет, он мёртв, он мёртв, и ты тоже мёртв, потому что ничего из этого на самом деле не происходит, не может происходить… — Как я мог не любить тебя? — улыбается Шемер, и его губы дрожат, не слушаются. — Ты казался мне совершенным. Сильный, гордый, красивый… Такой свободный и независимый. Я посвящал тебе стихи, знаешь? Так много стихов — стыдно сказать… — Шем, — выдыхает он. — Я не… Я не хочу умирать. Шемер смотрит на его рану. Гладит его холодные, холодные щёки. «Ты не умрёшь», — хочет сказать он. Говорит: — Знаю. — Мн-не… Мне страшно, Шем, — его голос делается звонким-звонким, хрустальным, прозрачным. Токним и детским. Шемер качает его в руках, как ребёнка. — Знаю, — улыбается он, целуя Даруша в висок. Сглатывает беспомощность. Смаргивает отчаяние. — Знаю. — Ты пахнешь домом, — его язык заплетается, и Шем смеётся уродливо и мокро, хрипло. — Правда?.. — М-хм… Солнцем и… заливом. Шемер сдаётся и всхлипывает, касаясь губами его макушки, лба, ресниц. — Он… — Что?.. — Он жив, твой… Брат?.. — Гаттар? Его не нашли, Даруш. Мы искали, но… — В пекло… Гаттара. Твой хассете. Жив, — Шемер с трудом разбирает его слова. Их смысл ускользает вместе с дыханием — всё реже, всё легче, всё… — Встретил на Сев… ре. Он тут, в Ж-рд… И Фрей… — Даруш, что ты… — Мой дъярг, — произносит он неожиданно ясно, вдруг дёргается всем телом и замирает. Шемер не отпускает его из рук. Ему кажется: отпустит — и взлетит. Кажется: это тело, это тяжёлое, налитое смертью тело, — единственное, что соединяет его с землёй. Без него он оторвётся от пола, и будет подниматься выше, и выше, и выше, пока облака не зальют его молочным шербетом, пока не примут его горячим паром хаммама, не оближут кружевной пеной залива. Ты пахнешь домом. Он жив. Твой хассете жив. Главное, помни: ты сошёл с ума, — а всё остальное приложится. Но… это ведь неправда. Йорген мёртв. Йорген не может быть здесь. Иначе бы он нашёл его. Сражался бы с ним бок о бок. Йорген в мешке у седла — где твоя лошадь?.. Йорген был бы за правым плечом, как положено хассете. Йорген казнён на площади, на той самой площади — зачем ты пришёл сюда? Йорген был бы сзади, прикрывал бы его спину… Хватит! Звал тебя по имени: Шемер! Шем! Упал перед тобой на колени. Гладил твоё запястье. Смотрел на тебя безмятежным севером. Обещанием: приму тебя нищим, приму тебя слабым, приму ослеплённым яростью с пальцами на своей глотке — приму. Шемер бросается к двери — на четвереньках, спотыкаясь, поднимая себя по пути. Рвётся наружу, в бой и гомон, в звон и крики, поскальзывается на чужой крови, отпихивает от себя людей, своих людей, не тех, не того… Статуя риеттского короля смотрит на него с постамента посреди площади. Грозит пустым кулаком. За ней — императорский дворец. И с каждого балкона, с каждой башни свисает белое полотно. Жардо сдаётся. — Победа! — Слава ахшаду! — Шемер-ахшад! Отдайте приказ! «Сложить оружие». Он должен закончить эту войну. Он должен закончить эту бесполезную, бессмысленную, чужую… «Сложить оружие», — должен сказать он. Говорит: — Найдите его. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Верните его ко мне.