Другие танцы

Дни, что следуют за их воссоединением — тише тихого, шехадже, мягче мягкого, ошейдже, — обходят Йоргена стороной, обтекают, как бурный поток — неподвижный валун. Целыми днями Шемер пропадает на советах, обсуждая условия мира, оттягивая возвращение в Сааре. «Хочу дать солдатам перевести дух», — говорит он, но смотрит на Йоргена, его больное колено и стянутую бинтами грудь. Каждый вечер Шем возвращается, и следом за ним, любопытно поглядывая на гостящего в саарском лагере северянина, вереницей тянутся слуги с позолоченными подносами, заставленными угощениями, вёдрами для бронзовой походной ванны ахшада, бутыльками с маслами, брусками цветочного мыла, графинами с вином и сладким нектаром. И Шемер раздевается без кокетства и стеснения, залезает в начищенную бадью, наполненную горячей водой и розовыми лепестками, и рассказывает Йоргену об опостылевших переговорах, то посмеиваясь над модными в Жардо париками, то раздражённо хмурясь манере императора вежливейшим образом оскорблять саарских послов, то задумчиво замолкая, с неуверенной, испуганной какой-то улыбкой глядя на Йоргена из-под уставших век, влажных от тёплого пара ресниц. Слуги расчёсывают его мокрые волосы, обмакивая гребни в настой мальвы и гибискуса. До красноты растирают кожу, чтобы потом нежно пройтись по ней шёлковыми рукавицами, пропитанными мёдом и молоком. Они подают ему вино, с рук кормят ягодами и фруктами. В их движениях, плавных и изящных, угадываются годы оттачиваемого мастерства, и Йорген невольно задерживает взгляд, любуясь их работой. Восхищаться ею кажется ему уместнее и порядочнее, чем бесстыже разглядывать нагого ахшада. Лишь оставшись с ним наедине, Йорген позволяет себе подобную вольность. Когда Шемер, накинув расшитый золотыми лозами халат, отпускает слуг и босыми ногами по ковровому ворсу мягко делает к нему шаг, Йорген откидывает край простыни, приглашая лечь рядом. Касается губами его брови — и Шем смеётся, и смех его, медовый и молочный, щекотным паром поднимается под купол душного шатра. Они говорят. Подолгу и шёпотом, пока горло Йоргена не подводит, а язык Шемера не начинает сонно заплетаться. Говорят, не размыкая объятий, не считая часов. Йорген рассказывает о сгоревшем Рюгдхольме, о медовухе, выпитой с Сигге, о северных песнях, слов которых он никогда не знал. Шем целует его, пророча надежду и прощение, как древние жрецы пророчили урожайный год, ласковый дождь и попутный ветер. Он рассказывает Йоргену об Эме, сбежавшем из академии. Обещает, что мальчишка не пропадёт. Смеётся нежным утешением: «Ну что ты, эйфедже. Он не держит на тебя обиды. Неужто ты не знаешь нашего кифэли? Он и сбежал-то — даю тебе слово ахшада — лишь оттого, что не хотел служить стране, в которой тебя больше нет». Шем скорбит о брате — лёгким дыханием Йоргену в плечо, мимолётной улыбкой, трогающей губы, когда он рассказывает об их детстве. Скорбит о Дарэме — дрожащими пальцами, бездумно скользящими вдоль бедра. О каждом погибшем саарце, о каждом убитом им риеттце — и Йорген кладёт ладонь на его грудь, слушает биение его сердца и думает, что за каждый его удар убил бы ещё сотню, ещё тысячу — неважно кого. Никогда не было важно. И когда Шем засыпает, Йорген стережёт его сон до утра, отпускает с поцелуем и позволяет новому дню обтечь его стороной. Он будет неподвижным валуном столько, сколько потребуется. Волнорезом станет, когда начнётся шторм, и примет каждую волну на себя, но пока… Штиль. Пока — хрупкая пена шёпотом трогает кожу. Он остался бы здесь навечно — среди шелков, ковров и подушек, в оазисе Сааре посреди раздражённого летним зноем Жардо. С единственной целью — ждать Шемера, смотреть за его купанием, откидывать для него простынь, беречь его дрёму. Но южные лорды начинают с нетерпением поглядывать на монсерский тракт, а саарские воины от безделья перекатывают в кружках у костра кости, раскладывают карты, всё громче и смелее говорят о северянине, у которого каждую ночь проводит их ахшад. В нём — пока — не признают сбежавшего хассете, считают наместником дъярга, но слухи ползут по истоптанной земле ужами да полозами, и лишь время останавливает их от того, чтобы обратиться гадюками и ужалить ядом. Провизия кончается, и фермеры из близлежащих деревень стягиваются к императору сначала с прошениями, затем — с ворчанием. Почему должны они кормить вражеское войско? Беренгер Второй с каждым днём упирается всё меньше, и его гордыня трещит от ропота голодных подданных. Он сдаётся — и Шемер с Фреймундом отправляются подписывать мир. Йорген ищет в себе какие-то чувства, но официальное окончание войны не отзывается в нём ни облегчением, ни торжеством. В день подписания он спит до полудня, плотно обедает мясным пирогом — и приправленная по-саарски баранина занимает его сильнее, чем новость о разделе империи. Риетт сужается до Истинных границ на севере и юге, оставляя себе лишь западные графства, завоёванные так давно, что и языка там прошлого уже и не помнят. Мон-Сери, Людрен и Дроа празднуют свою отвоёванную независимость и в тот же вечер отправляются домой, готовые идти в ночь — лишь бы идти. Сааре достаются графства за Вежливым морем — тем, что отделяет Сааре от Риетта и в чьих водах плещется Сапфировый залив. Земли с золотыми шахтами, как и требовал Гаттар-ахшад. Фреймунд получает свой Массерпост вместе с дикими лесами, топкими болотами и неприветливыми скалами северных графств. Никогда ещё границы Норд’Эхста не расползались так далеко на юг, не перекидывались через студёное море. Фреймунд Свирепый, Медвежий Сын, добился своего: вписал своё имя в историю. Йорген вспоминает цепкий, голодный взгляд Дарэма и гадает, стоило ли оно того. Для Фреймунда, должно быть, стоило. Станет ли он великим дъяргом или паршивым, Йоргена мало волнует: он не вернётся с ним на Север. Не этому королю он дал клятву, и путь его выстлан не льдом, а золотом, не ветром воет, а звенит смехом. Он просит у Шемера лишь об одном: разговоре с Сигге, чтобы попрощаться. Шем, конечно, передаёт его просьбу дъяргу, и в последний вечер в лагере под Жардо сестра приходит в шатёр. Опасливо оглядывается по сторонам, презрительно откидывает шёлковую занавесь на входе, путаясь в её невесомом шелесте. Её угрюмость разглаживается, когда она замечает его. — Улле! — кричит радостно и светло и тут же рявкает, снова хмуря всё лицо разом: — Олух псиный! Не мог раньше весточку дать, что в шатрах сарского дъярга отлёживаешься?! Она подбирает с ковра какую-то тряпицу и шлёпает его с размаху, прям как мать всегда — полотенцем, и Йорген молча перехватывает ткань, незаметно пряча под простынь: не хватало ещё Сигге узнать, что дралась с ним портками ахшада… — Как смог — дал, — отвечает он и принимает руку Сигге — та, кряхтя от усилий, вздёргивает его на ноги, обнимает крепко, до боли в заживающих костях. — Сама цела? — Поцелее твоего! — она оглядывает его снова, цокает, щупая синяк на лице — расползся всеми красками цветущего моря. — Ай-я, — качает головой она, — но жив хоть — и ладно. Чего они тебя утащили-то, сарцы, аль? Дъярг Фрей говорит, не приказывал такого. Йорген пожимает плечами, удивляясь логике сестры: неужто думает, что северный дъярг волен приказывать саарским солдатам? Будто они послушались бы его, чужого короля, сразу после едва окончившегося боя. — Он с тобой тоже переговорить хотел, — говорит Сигге. — Нечего мне ему сказать. — Как заговорил, — хмыкает Фреймунд, заходя вдруг в шатёр. Осматривается по-свойски. Его мощная фигура в пышных, парадных мехах заполняет собой тесное пространство под тяжёлым пологом. — Больно важным стал для разговоров с самим дъяргом, аль? — Не серчайте, его по голове так смачно приложили, что весь ум за ухо закатился, — ворчит Сигрид, поглядывая на Йоргена с беспокойством и осуждением. — Улле, ты поскачи на одной ноге — может, обратно вытрясешь. — Дело она говорит, — дъярг смотрит на него без улыбки. Студит ледяным взглядом. — Давай же, Ул-ле, — перекатывает имя, отбивает звонко о зубы. — Скачи. Йорген сжимает плечо сестры, на которое опирается: стоять на одной ноге тяжко, а больное колено лекарь нагружать не велел. Фреймунд смотрит на него, ожидая исполнения приказа. Его губы плотно сжаты — ни намёка на прежнюю пьянящую весёлость. Он делает шаг к Йоргену — и чёрт его знает, чем бы это всё кончилось, если бы не мягкий голос Шемера: — Не хотел мешать прощанию, — улыбается он, кивком пропуская в шатёр служанку с подносом: вино да закуски, — но уж больно любопытно стало послушать северную речь. Позволишь, эйфедже? Йорген кивает, переводя просьбу Шемера дъяргу. Думает: чего это он? Никогда бы Шем не поступился тактом из-за простого любопытства. Почувствовал что неладное?.. Или побоялся, что без примера перед глазами Йорген вдруг решит выбрать сестру и родину, вернуться в Норд’Эхст?.. — Пусть слушает, сколько вздумается, — разрешает Фреймунд, и Йорген хмуро давит в себе раздражение: Фрей заигрался. Позабыл совсем, кем родился, кому служил и что чистокровному саарскому ахшаду не ровня. — Всё равно поймёт с крысий хер. Ты ведь не успел его норде выучить, аль? — За пару-то дней? — удивляется Сигрид, и Йоргену хочется отпустить её плечо, подтолкнуть в спину: уходи. Всё, что будет сказано дальше, тебе лучше не слышать. Пусть бы считала его дальше Ульвером, пусть — Хельваром, наёмником родом из Рюгдхольма, растерявшим в странствиях родной говор, полюбившим саарскую красавицу. Пусть бы помнила его боевым товарищем, подмастерьем в кузнице. Но он не отпускает её плеча. И Фреймунд смеётся. — Думается мне, арь’лле, дней у них было побольше. Прав я? — хмыкает Йоргену и, не дождавшись ответа, поворачивается к Шемеру и переходит на любезный риеттский. — Позвольте поинтересоваться, Ваше Величество, чем вам так приглянулся наш Йорген, что вы приказали своим воинам забрать его из города, а лекарю — заботиться о его ранах? Шем недоуменно отрывается от миски с сушёными фруктами, из которой выбирал себе в горсть самые засахаренные, и одаривает дъярга растерянной улыбкой. — Прошу прощения? Йорген?.. Вы, должно быть, про Ульвера… Ох, Шем. Его сообразительный, чуткий Шем. — Разве он не ваш главный соратник, Фреймунд-ахшад? — продолжает он, так живо отыгрывая недоумение, что Йорген уже слышит его будущий смех, когда Шем непременно спросит: «Хорош я был, эйфедже? Быть может, бросить трон и податься в бродячую труппу?» — Среди воинов Сааре и юга столько речей велось о могучем короле Севера, сыне… медведя, кажется? И, конечно же, о его брате с мёртвым глазом… Как я мог не позаботиться о своём союзнике? Вы ведь и сами поступили так же: берегли хассете ахшада, нашего Даруша, вольно теперь его сердце. Единственно правильным было бы отплатить вам той же монетой — и сберечь вашу правую руку. — А что до вашей правой руки, Ваше Величество? — Фреймунд будто бы теряет интерес к Йоргену и Сигрид, опускается грузно на подушки напротив Шемера. Принимает чашу с вином из рук служанки. Сигге, подумав, тоже пристраивается на ковре, дёргая за штанину Йоргена: садись, мол, что встал один, как дуб среди поля? — А что до неё? — смеётся Шем, крутя своей золотой рукой. — Вам любопытно, как я её потерял? Тогда позвольте приукрасить истину — иначе утомлю вас скучнейшей историей. — Ну что вы, — ухмыляется Фрей. — Вранья я уже наслушался, хотелось бы для разнообразия вспомнить, как звучит правда. — Понимаю, — вздыхает Шемер, откидываясь на подушки и закидывая в рот сушёные ягоды. — В нашем деле что ни день, то борьба за искренность, не правда ли? То портной польстит: «Бурый вам к лицу, ахшад!», то советник слицемерит, подкупленный кошелём рубинов, м-м? А бывает что и вовсе небылицами под ноги сыплют, за дурака держат: Йорген, Палач Королей, говорят, братом их был родным… Йорген чувствует, как костенеют от напряжения мышцы спины. Ищет глазами меч — далековато. Но Шемер улыбается ему ласково, подмигивает Фреймунду — и тот смеётся снова. Резко, ржаво. — Ну, приврал маленько, — признаётся дъярг. — Что, не похожи мы с ним совсем? — Не больше, чем вы, скажем, с Ульвером, — отвечает Шем, склоняя голову набок и щурясь, будто и впрямь сравнивает. — А вы его хорошо рассмотреть успели, а? — Он был моим хассете, — пожимает плечами Шемер. — И убил вашего отца. Простите уж, коль ошибаюсь. — Ошибайтесь на здоровье, Фреймунд-ахшад. Только в беседах друг с другом нам, королям, и можно свободно ошибаться, не считаете? — Я ещё всех премудростей не выучил: дъяргом стал недавно. Вы вот, вроде бы, тоже, но на вас титул сидит как влитой. — А вам, стало быть, поджимает? — улыбается Шемер, и Фрей качает головой, с ухмылкой принимая колкость. — Считаете, зря я отхватил северные графства? Вы ведь и сами-то без добычи не остались. Ардель-Ор, Ценцейские горы с золотыми рудниками… Кто-то бы даже сказал, что ваш кусок полакомей моего будет. — Кто-то бы даже наверняка подметил, что я и людей больше привёл, — замечает Шемер, сгибая ногу в колене и подтягивая к груди. Опирается на неё дурашливо, как мальчишка. — Но я ведь говорю не с кем-то, а с Фреймундом, Медвежьим Сыном, м-м? К слову… сложно, должно быть, было расти с таким отцом? — Почему же, — хмыкает Фрей. — Зверь воспитал во мне зверя. — А мой брат, Гаттар-ахшад, воля его сердцу, любил укрощать зверей, знаете? Больше всего ему нравились тигры и охотничьи псы, но и львы у него водились, и волки. Даже медведя как-то привезли, но он у него в павильоне не ужился. — Медведя в клетке не удержишь, — соглашается Фреймунд. — Брат приказал спустить с него шкуру и постелить в курильном зале. — Хорошее дело, — смеётся Фрей. — Был бы у меня курильный зал, тоже постелил бы там отцовскую шкуру. — Вы поладили бы с моим братом, Фреймунд-ахшад, — в глазах Шемера поблескивает тоска, и он ищет взглядом Йоргена, принимает с благодарностью его короткий кивок. — Не поладил бы, — спорит Фрей и разом мрачнеет. Шемер медленно кивает, понимая его — каким-то образом понимая, всегда понимая собеседника, подхватывая его радость, принимая его боль, прижимая её к груди. Ласково, как родную. — Он всё ещё кружит над вами, знаете? — тихо говорит он. — Его запах. Фрей вздрагивает и отводит взгляд, залпом допивая вино в чаше. — Шафрановое масло, — хмуро выплёвывает он, стряхивая рыжую копну за плечи. — С ним волосы под гребнем текут шёлком, м-м? — Шемер рассеянно касается своих кудрей, и золото звенит в них тихой колыбельной. — Я пришлю в Норд’Эхст корабль с саарскими маслами. В знак рождения долгого и крепкого союза. — Ценцейского золота погрузить не забудьте, — фыркает Фреймунд. — А то кто-то может вспомнить, что ворота Жардо саарскому войску открыли северяне. — Кого-то наверняка займёт, что те самые северяне откуда-то знали уставы риеттской стражи и порядки вывешивания флагов. Фреймунд косится на Йоргена, смыкая челюсти. — Я вижу, вы с Ульвером многое успели обсудить. — Вы же знаете нашего Улле, — улыбается Шем, — такой болтун, каких ещё поискать. Йорген посылает ему тяжёлый взгляд, и Шемер прыскает смехом в свою чашу. — Ты понимаешь, о чём они говорят? — шепчет Сигге раздражённо, ёрзает на ковре, переводит взгляд с одного короля на другого. — У меня с рийским не так ладно. — Косы, говорят, у тебя растрёпанные, — отвечает Йорген тихо, и Сигге возмущённо пихает его в бок, но косы приглаживает, краснея неровным пятнами. — Я же слышала, что они о тебе! — У меня, говорят, не растрёпанные. — Нет у тебя кос! — А я что, поправлять дъяргов буду? Йорген невозмутимо отворачивается и встречается взглядом с Шемером, который улыбается завороженно, слушает внимательно. — Мне нравится твой норде, эйфедже, — говорит по-саарски. — У тебя голос становится… другим. Слова произносишь, будто искусный мастер изо льда скульптуры вытачивает. — Много-то вы знаете, ахшад, о ледяных скульптурах, — вскидывает бровь Йорген. — На мой двенадцатый день рождения во дворец доставили целую глыбу льда и… Ах, прошу меня извинить, — он поднимает чашу, чествуя Фреймунда, и повторяет то же на риеттском, — …и приглашённый чужеземный мастер вырезал из неё чудные фигуры: лодочку на гребне волны, застывшего в полёте орла… Фреймунд с Йоргеном молча переглядываются, одновременно вспомнив о нордской традиции. Не самой… пристойной. — Что? — удивляется Шемер, сбиваясь с мысли и с шутливым возмущением следя за их немым разговором. — Не берите в голову, Ваше Величество, — отмахивается Фрей. — Уверен, Йорген вам позже расскажет. — Ульвер, вы хотели сказать? — поправляет Шем, не дав себя подловить. — Хотел бы — сказал. Нет у меня привычки говорить того, чего не хочется. — Боюсь, придётся ею обзавестись: правителю без этого никак не обойтись. — Поглядим, — тянет Фреймунд. — Я, всё же, не такой правитель, как вы. Ваша власть вам с кровью досталась, а я свою кровью добыл. Топором выстрогал да словом выковал, как у нас на Севере говорится. Взял, потому что захотел. И говорить буду то, что захочется. — И говорить вам, я так полагаю, хочется об Ульвере? — терпеливо и мягко, как уж больно пытливого ребёнка, спрашивает Шемер. — Да что мне Ульвер? О Йоргене бы потолковать. Вы его на Север послали? — голос дъярга твердеет, стынет. Он звучно отбивает пустую чашу о стол — дном вверх: праздные беседы окончены. — Зачем? — Самому бы знать, — вскидывает брови Шемер. На этот раз недоумение даже не приходится отыгрывать. — Он убил вашего отца по вашему же приказу. Затем вы отправили его убить императора… — Что за вздор? — не выдерживает Йорген. — Нет-нет, погоди, мне хочется послушать больше, — машет ему Шем. — Я и подозревать не мог, насколько коварен! Подговорил своего хассете убить отца — надо же! Небось и из Риетта его выписал: «Дорогой император Флавиен, окажите любезность, пришлите мне лучшего своего воина — северянина к тому же, если изволите: это категорически необходимо для моих дальнейших планов…» — Уж не знаю, как вы сговорились, — перебивает его Фреймунд, — но слишком уж всё удобно выходит. Король ваш мёртв, повод для войны есть, а вы на шаг ближе к трону. Император убит, Риетт ослаблен. Ваш шпион на Севере представляет ваши интересы: и посла защитит, и сарский переведёт, и ворота вашему войску первым делом откроет! Так вот в чём дело: в клятых воротах. Йорген знал, что Фреймунд не забудет ему этого. Не думал только, что поставит вину — из всех людей — Шемеру. — Да о чём речь? — гневный шёпот Сигге шелестит на ухо. Йорген коротко качает головой: не до того сейчас. — Довольно, — говорит он увесисто, с силой, и Фреймунд поворачивается медленно, будто шею разминает. Оскал криво вздрагивает на его лице. «Не поверит, — понимает Йорген. — Что бы я ему ни сказал — не поверит». А значит ни в правде, ни в оправданиях смысла нет. — Ты выиграл свою войну. Север — твой. Массерпост — твой. Чего ещё ты хочешь? — Не люблю, когда меня держат за дурака, кольде, — он переходит на норде, и Йорген чувствует на себе взгляд Шемера так же явно, как до этого чувствовал Сигге: «Да о чём речь?» — Тогда прекращай дурить, — спокойно отвечает Йорген. — Ты говоришь с ахшадом. — Ты говоришь с дъяргом, — рычит Фрей. С риеттским солдатом, добрехавшимся до короны. Йорген не говорит этого, но слова, не слетевшие с языка искрами, так или иначе тлеют в молчании, что раскаляется между ними с каждым мгновением всё сильнее. — Веди своих людей домой, Фрей, — говорит Йорген, не поддаваясь злости. Она потрескивает внутри, но ей жар не топит грудь — слишком толсты ледяные стены. Слишком долго их воздвигали. — «Своих людей», — сплёвывает Фреймунд. — В Жардо так же говорил: «своих людей». Когда ты перестал считать себя северянином, аль? «Чужак ты, Йорген». «Чужаком и останешься». Йорген смотрит на Шемера, и тот облизывает губы, неловко ёрзая и… кладя подушку на бёдра. Серьёзно, Шем? Его бессовестный, совершенно бесстыжий ахшад. О чём вообще его спросил Фреймунд?.. Почему они всё ещё ведут этот бестолковый разговор? И какое Фрею дело до того, кем он себя считает? Они не были друзьями, в верности не клялись. Йорген был частью его игры — не более. Красивой присказкой к легенде о Гьерре и трёх её сынах, источником сведений о столичных уставах. Так откуда эта ярость? Где кровит предательство? Разве что… Йорген хмыкает. Говорит на саарском: — Он думает, ты послал и Дарэма. — Его послал Тарэше, а не… — Шем замолкает на полуслове. Опускает руку, теребящую оборку подушки. — Фреймунд-ахшад, — зовёт осторожно, как дикого зверя, — я был с Дарушем в его последние минуты. Он умер с вашим именем на устах. Знает, что значат эти слова — конечно, знает. Сам повторял их под луной на заливе. «Одним богам подвластно бессмертие, потому я обещаю лишь умереть с твоим именем на устах». «Прими мою жизнь и тело». Фрей смотрит на него голодной, наточенной сталью. И топором, и палачом, и жертвой. Смотрит долго, вдыхает медленно — запах шафрана, саарского вина, прогретого солнцем шатра, — и выдыхает резко. — Воля его сердцу, аль? Так вы говорите? Шем кивает. — Красивый язык у вас, сарцев. И женщины тоже, так, Улле? — прицокивает Фрей, будто и не готов был только что вцепиться ему в глотку. Будто все безумные заговоры, что он себе придумал, разом стали неважны. Может, и стали. Как до слов Шемера не были важны ни выигранная война, ни раздвинутые границы Севера, ни вписанное в историю имя. И вот он снова владеет собой. Вот он снова — насмешливый и дикий. Дъярг Севера, беседующий с ахшадом Сааре, думающий о будущем их союза, а не о лезвии под лопатками. Шемер разгладил их так просто и так бережно: «Нет там ничего, видишь? Не в спину тебе нож воткнули, ты его грудью принял. Его сердцу — воля. Дай и своему. Пусть болит». И рана его свежее свежего, но кровь не пузырится в горле яростью. «И как ты это делаешь, Шем?..» Так светло, боги. Так легко тебе даётся эта безоружная, безусловная любовь. — Женщины? — вскидывается Шемер с коротким перезвоном смеха, и Йорген заставляет себя вернуться мыслями к этому нелепому разговору. — А вы не знали, Ваше Величество? Нашего Улле в Саре жёнушка ждёт. — Дъярг, — жмёт Йорген. — Только о ней на Севере и говорил — не заткнёшь: моя жёнушка стройная, как осинка, груди мягкие, кудри пышные. Глазки горят что два янтаря. Ласковая, словно кошка, а в постели пылкая — аж простыни горят. Как вернусь, говорит, на плечо её закину и семь ночей спальни покидать не будем… — А про руки говорил что? — уточняет Шемер игриво. — Не припомню. Улле, что там с руками у твоей жёнушки, аль? — Золотые, — мрачно отзывается Йорген, и Шемер заваливается со смеху на подушки. После этого Фреймунд прощается с ними: жмёт ахшаду руку, напоминает про корабль ценцейского золота. Желает Йоргену беречь жену — уж больно хороша. Шемер выходит из шатра следом за дъяргом, оставляя их с Сигге наедине. Чувствует: пора. — Не вернёшься со мной в Рюгде, значит? — хмыкает Сигрид после безуспешных попыток разузнать у Йоргена: «Так о чём говорили-то, аль?» — Не знал, что ты туда. — Кому-то да нужно, — она жмёт плечами, перебирая ленты в косах. — Навестишь хоть как-нибудь? И жену привози. Сигге, Сигге… Ты так ничего и не поняла? Ну и славно, думает Йорген. Пусть. — Вряд ли, — отвечает он, и она лупит его раскрытой ладонью. — Соврать бы мог! Вот же дылдень псиный… — обнимает коротко, хмурится со вздохом. — Счастлив будь, аль? Он кивает. — Косы причеши, — отзывается тихо и, сглотнув с трудом, опускает руку ей на затылок. Гладит разок — и убирает. Щемит внутри. Скрипит свежим, чистым-чистым снегом под полозьями санок, на которых он её не покатал. Колет пальцы морозом — всеми потерянными рукавицами, о которых он не придумал баек, чтобы выгородить её перед строгой матерью. Першит в горле гарью, от которой не уберёг. — Ступай, — просит. И Сигге уходит, забирая с собой Север. Оставляя его стоять посреди шатра, залитого закатным солнцем, алым-алым сквозь ткань шатра — в цветах Шемера, в его золоте, в его запахе, чуть смешанным с шафраном, чуть — с мехами и кожей. Шем возвращается, ступая беззвучно по толстому ковру. Обвивает руками, трётся носом о шею. — Так что там, — спрашивает, — с ледяными скульптурами?.. Йорген качает головой, целуя его в макушку. — Хер изо льда ваяют в середине зимы, — признаётся он охотно, ведь знает: Шем рассмеётся. И смеётся ведь — удивлённо, заливисто. — Эйфедже! Врёшь ведь! — К чему мне врать? Каждый ваяет хер. Забава такая. — И что потом? Венчают самый большой? — хихикает Шемер, усаживая Йоргена на подушки. Хочет сверху сесть, да не решается: смотрит всё на больную ногу. Йорген тянет его на себя: садись уж. — Самый красивый, — поправляет он. — Сильно большой делать нельзя: не поверят. — Так он ещё достоверным должен быть? — А как ещё девицам выбрать? — Девицам… Эйфедже! — заливается Шем, закрывая лицо рукой, и Йорген перехватывает его запястье, убирая ладонь. Видеть хочется. — Только не говори, что этими ледяными… скульптуры… потом… — Выдумаете тоже, Ваше Величество, — целует его Йорген. — Мужей себе так выбирают — в шутку, конечно. А не то, о чём вы подумали. — Ты нарочно так сказал, чтобы я именно то и подумал! — М-гм, — соглашается Йорген, обнимая крепко, утыкаясь лицом в плечо. Целует ключицы сквозь камзол, шею — нагую, горячую. Шемер говорит что-то ещё — Йорген соглашается и с этим. И так светло, боги. Так легко ему даётся эта безоружная, безусловная любовь.