Другие танцы

— Надо было убить его, пока он был немощным мальчишкой, — говорит Алайя, раздраженно выпуская облако дыма и тут же снова прикладываясь к мундштуку. Угли в кальяне краснеют, раскаляются, и она сверлит их взглядом, мечтая ткнуть в них Мераба. Прямо его жабьей мордой. Выродок. Блядский выродок. — Ты не представляешь, какая у него была тонкая шея. Голова едва на ней держалась. Надо было, — она изображает руками надлом, прицокивает, имитируя хруст, — как цыплёнку. Нотт бездумно кивает. Она чеканит шаг от одной стенки кальянной залы к другой, шёлковый подол её платья взмывает от торопливости движений. Опадает, взмывает снова. Алайе нравится это платье: нежное, фиалковое, оно струится по подтянутому телу. Разрезы от самых бёдер соблазнительно оголяют ноги. Две полоски полупрозрачной ткани, скреплённые за шеей серебряным кольцом, прикрывают грудь. Алайя десятки раз снимала с любимой это платье, десятки — одевала в него. Кудри Нотт рассыпаны по плечам, пружинят в такт шагам. Один бок заплетён косами — нордскими. Йоргеновскими. Этот её упрямый протест Алайя так и не может понять. Будь она чуть более заинтересована политикой и дворцовыми интригами и чуть менее — телом Нотт и возможностью целовать его без досадного сопротивления, они бы поссорились уже не раз из-за этого бестолкового северянина. Нотт не росла во дворце. Не воспитывалась сааркой. Никогда не знала Джайгира-ахшада лично, не принимала от него ни подарков, ни угощений, как Алайя в детстве. Не играла с ним в караваи в солнечной беседке, пока Шем с Гаттаром и Дарушем резвились с саблями неподалёку. Нотт не скорбела по нему, и Йорген… Йорген, научивший её держать удар и размахивать деревянным мечом, починивший любимую цепочку и пробудивший гарем от унылой дрёмы, был ей дороже и роднее. Такой же чужак в Сааре, как она. Алайя не считает себя злопамятной — если дело, разумеется, не касается Мераба, будь он проклят. Большую часть времени таить обиды ей попросту лень. Она никогда не волновалась о чём-либо достаточно, чтобы в итоге оказаться задетой. Но убийство ахшада, разбитое сердце Шемера, начало войны, унёсшей жизни Гаттара и Даруша, она прощать не намерена. А вот Нотт… «Что такого плохого он сделал, а? Нет, правда? — как-то рявкнула она, когда после буйной тирады Алайя раздражённо бросила что-то о предателях, которым место на плахе. — Считаешь ахшада непогрешимым, будто это не он оплатил заведомо пропащее восстание на Севере. Почему это ахшад может безнаказанно убить сотни людей Йоргена, а он не вправе казнить его за это? Вы все тут его боготворите, но он такой же человек, такой же мужчина, как и все остальные. Он купил меня, Лайя. С десятком других девушек. Да, мы были в Захме рабынями, но он не освобождал нас. Купил. А мать Мераба-ахше? Знаю, ты её презираешь, но…» Это продолжалось так долго, что Алайя, устав от глупого спора, согласилась со всей чепухой своей пылкой возлюбленной, лишь бы утащить её на влажный тёплый мрамор хаммама и устроиться между её ног, найдя языку куда более интересное применение, чем пустые рассуждения о том, что никто из них не в силах поменять. Она понятия не имела, где Нотт вообще понахваталась этих бредней про восстание, откуда узнала про мать Мераба. «Кое-кому, — подумала она тогда, — стоит меньше времени проводить с Мино». Так что, да, Алайе редко удавалось найти в себе негодование, чтобы поддержать Нотт в её уж больно вольных рассуждениях. А потому теперь, когда ярость прожигает её нутро и когда у них есть повод — и какой — наконец-то понегодовать вместе, рассеянность Нотт кажется странной вдвойне. — Ты вообще слушаешь меня? — капризно надувается Алайя, выпуская дым в сторону любимой. Нотт отмахивается от него, хмурясь. Продолжает мерить шагами залу. — Да. Цыплёнок. Шея, — бурчит она и оглядывается на дверь. — Ты не знаешь, как связаться с Ассейном? Без лишних ушей и глаз. — Мино? — дёргает плечом Алайя. — Без лишних ушей и глаз, — повторяет Нотт. — Зачем он тебе? — Думаю. — Может, подумаешь лучше, какой Мераб подлый слизень? Он объявил себя ахшадом. Какая наглость! Какое ублюдское тщеславие! И это — пока Шем сражается где-то в Риетте… — Война окончена. — Неважно. Шем ведёт за собой войска, а эта гадюшная мразь отсиживается во дворце и заявляет, что Гаттар — Гаттар, айнеше! — в письме передал ему титул ахшеде. Будто Гаттар когда-нибудь стал бы писать ему. И вообще, все знают, что он терпеть не мог Мераба. С чего бы ему назначать его наследником? Ещё и перед самой смертью — как удобно! Да Гаттар бы скорее оставил Сааре без ахшеде вовсе, чем отдал бы её Мерабу. Он подкупил советников. Не знаю, как, но ни один зрячий здравомыслящий человек не засвидетельствовал бы это проклятое письмо и… — Нам надо бежать, — перебивает Нотт. — Что? Алайя опускает кальянную трубку и смотрит на неё как на умалишённую дурочку. Нотт снова оглядывается на дверь, в два скорых шага подходит ближе, садится перед Алайей на колени и кладёт ладони на бёдра, пальцами впиваясь в подол. — Надо бежать из дворца, Лайя, — её глаза горят больной решимостью. Она облизывает губы и шепчет: — Сегодня же. — Какой овод тебя в круп ужалил, драгоценная моя? — фыркает Алайя, вздёргивая бровь. — Куда бежать? О чём ты? — Куда угодно. Прочь, — приподнимается, обнимая щёки Алайи ладонями. — Думаешь, при Мерабе мы будем жить как раньше? В лучшем случае он запрёт Шемера со всеми нами в каком-нибудь далёком жутком месте, а в худшем… — она осекается, нервно убирая прядь Алайи за ухо. — Ты слишком близка с Кадифь. Это опасно. — Кади — ахшене. — Ненадолго. Мераб не позволит, разве ты не понимаешь? — Шемер вернётся и… — И что? — Нотт выдыхает с жалящей, отчаянной горечью. — Он не обвинит брата в измене — иначе Мераба ждёт казнь. Это же Шемер. — Он со всем разберётся. — Он обезумел на этой войне! — Это слухи, — цыкает Алайя, начиная понимать, что за истерикой Нотт кроются серьёзные, тревожные намерения. Да что на неё нашло? — Шем не позволит, чтобы с нами что-то случилось. Он… — Не всевластен, шалле! — стонет Нотт. — Мы не можем больше полагаться на милость мужчин. Мы должны бежать. Нотт убирает руки, и Алайя растирает лицо: ну что за ребячество?.. — И куда мы сбежим, родная моя? В Захму, может? Пойдём по улице, горланя, не нужны ли кому лишние рабыни? — В Западный Кюэр, — мгновенно отвечает Нотт. О, она думала об этом. Готовилась. — Там не так плохо — и саарский все знают. Или в Дроа — там много чужеземцев и нужны будут люди после восстания… — Люди нужны? — смеётся Лайя, не выдерживая. — Милая, ты собралась камни таскать и дома отстраивать? Этими-то ручками? — она поглаживает локоть Нотт, и та сердито стряхивает её ладонь. — Хоть на какую-то работу да сгодимся. Смех Алайи становится громче и резче. — Мы в жизни и дня не проработали, хорошая моя. Где мы еду возьмём? Кто будет её готовить? Ты хоть раз воду из колодца набирала? Я вот нет — и не собираюсь. — Славно, — фыркает Нотт. — Тогда я одна буду содержать нас обеих. — Очень любезно с твоей стороны, но тогда мы обе умрём в грязи, голодные и продрогшие. И это если нас не изнасилуют и не прибьют где по пути, — закатывает глаза Алайя. — Я смогу нас защитить. — Ах, точно! Совсем забыла про твои уроки. Ведь две боевые стойки, что ты выучила, так помогут в драке с пьяными солдатами, едва вернувшимися с войны. Сладкая, — Алайя вздыхает и примирительно целует её пальцы. — Я обожаю твою страстную решимость, но мы не выживем за пределами дворца. Да и не хочу я такой жизни. — Тогда мы… мы возьмём все наши украшения. Платья. Продадим их. — И сколько мы выручим? Ты хоть раз держала в руках настоящие деньги? Это, — он цепляет пальцами золотой браслет на руке Нотт, — может купить нам сытный обед, а может — дом. Почём мне знать? Я в жизни не торговалась! — А твой отец? Он может… укрыть нас где-то? Обеспечить? — Он и обеспечил: мы в самом сердце Сааре, если ты не заметила, — Алайя приглаживает её кудряшки, царапает ногтями кожу — обычно Нотт прикрывает глаза от удовольствия, хмыкает тихонечко, но не сейчас. — К тому же, отец наверняка первый присягнул Мерабу. Ему плевать кто на троне, пока он сам может держаться к нему поближе. — Если сбежим сейчас, — настаивает Нотт, — встретим Шемера в дороге… — Мы ведь так хорошо читаем карты и скачем верхом! — смеётся Алайя. — Айнеше. Мы остаёмся во дворце. — Этот дворец скоро превратиться в… — Шаде! — врывается служанка, и Алайя морщится от звания, перешедшего к ней от Кади. Ну какая она шаде? За всё то время, что она проходила под этим грозным именем, ей едва довелось отдать пару распоряжений, как обременительные заботы приняла на себя Лиеке, старшая служанка. Кади узнала бы — шкуру с неё стрясла. — Кадифь-ахшене просит вас в Алмазный павильон! Дело срочное! Алайя поднимается с подушек даже слишком охотно: в любой другой день поворчала бы, но этот разговор с Нотт… Не хочется ей его продолжать. Она ведь упёртая, её Нотт. Всю ночь одно и тоже мусолить будут — не отступит. — И что же такого срочного… Ох, — вдруг понимает она. — Началось? Служанка ретиво кивает — и Нотт подскакивает со своего места. — Ахшене разрешает от бремени? Лайя посылает ей смешливый взгляд: ну что за выбор слов? Нотт, дурёха, переходит на высокопарный, шемовский саарский, когда волнуется — именно его ведь первым и выучила, когда прибыла в гарем. И при том всегда — совершенно всегда — допускает в нём ошибки. — «Разрешается», — поправляет Алайя из чистейшей вредности и подбирает юбку, спеша следом за служанкой. Они ждали этого ребёнка неделю назад, а он, упёртый дуралей, весь в папашу, всё отказывался вылазить… И из всех дней, конечно же, выбрал сегодняшний: когда от Шемера пришли вести о конце войны и смерти Дарэма и когда Мераб забрал корону и объявил, что жёнушка его, Шена, ждёт от него дитя. «Будущего наследника, мы надеемся», — кротко добавил Мераб, вепри б его драли. «Не так быстро», — будто бы ответил ему отпрыск Кади. Шену-ахшеси Алайя видела всего пару раз: Мераб редко выгуливает своих жён. Помнит, что она показалась ей дурнушкой: лопоухой, курносой, с кожей бугорчатой и шероховатой. Она напомнила Алайе пустынного тушканчика, которого закинули в гадюшник. Ей было жаль её — пару мгновений, прежде чем она на годы выкинула её из головы. До этой весны, когда Мино, обсасывая вишни до блестящих косточек, во всех спелых подробностях поведал ей о своих ночных приключениях. О том, как учил Шену искусству ублажения мужчин на скованном, неловком Закиме. Как на следующий день тушканиха робко присоединилась к ним и опробовала полученные знания на практике. Как с каждым разом, с каждым украденным у душных ночей часом, Шена и Заким всё меньше нуждались в усердном участии Мино и всё больше глядели друг другу в глаза, краснея и запинаясь. И однажды, с деланой обидой заявил Мино, его попросту не позвали на очередной урок. Зато надушенные записки, и бутоны морских нарциссов, и бренчащие безделушки передавались через него всё чаще — из рук в руки, из дрожащих тонких пальцев — в мозолистые и грубые. Теперь Алайя понимает, зачем он рассказывал ей об этом: чтобы во дворце был ещё кто-то, знающий правду о «наследнике» Мераба. И от этого тревога змеится в ней, вяжет в животе узлы: зачем Мино подстраховка? Какой худший расклад её мальчик предполагает? Её расчётливый, терпеливый, находчивый… но всё ещё мальчик. Язык бы не повернулся назвать Мино наивным, но в нём слишком много юношеского азарта, опасной самоуверенности. Лайе слишком хорошо она знакома: и Шема помнит, переплывшего пролив из дурости своей бахвальской, и Гаттара, срывающего с себя рубаху всякий раз, завидев Кади неподалёку, хотя знал: Шему она будет обещана. Знал: сестра его хассете. И чем это обернулось для них? До сих пор пролив носит имя Разжалования. А Даруш, их Даруш мёртв и захоронен в чужой земле из-за ссоры, затянувшейся на десятилетия. Мино ошибётся — это неизбежно, и остаётся лишь надеяться, что цена его ошибки не будет неподъёмна. «И не будет уплачена сегодня», — хмурится Алайя, спеша по галереям Алмазного павильона. — Сюда, шаде, — указывает служанка, неожиданно сворачивая к крылу Аймы-ахшеси, матери Гаттара. Лайя обменивается с Нотт коротким взглядом, но молчит. Лестничный пролёт, поворот, другой — по незнакомым коридорам, и служанка распахивает перед ними дверь внешних покоев вдовствующей ахшеси. И тут же крик — яростный, неистовый, — доносится из внутренней спальни. Кади. Но почему она здесь?.. — Слушай внимательно, девочка, — встречает их властный голос Аймы-ахшеси. С самого детства от её строгой холодности по хребту ползли мурашки, а взгляд сам тупился в пол. Лайя с трудом выдерживает её прямой надменный взгляд, упрямо не поддаваясь желанию опустить голову, как раньше, когда Айма — тогда ахшене — отчитывала её за неподобающее поведение: «Твой отец — уважаемый человек и друг моего мужа, и лишь потому мы вправе обучаться вместе с ахше. Это привилегия и честь, девочка. Не забывай об этом» — и всё оттого, что она, смеясь и дурачась, обозвала Гаттара свинтусом, пока они играли в саду. У Алайи до сих пор не укладывается в голове, что именно этой женщине, всё детство портившей им жизнь, Кади теперь доверяет самое ценное — жизнь своего ребёнка. — Сейчас ты с другой наложницей Шемера-ахшада отправишься в покои ахшене, где рожает рыбацкая девка, — говорит Айма-ахшеси и останавливается, будто проверяя: успела ли Лайя ухватить её мысль? Хватило ли мозгов понять происходящее? — У «другой наложницы» есть имя, ахшеси, — цыкает Алайя, но Айма даже не глядит в сторону Нотт — лишь сухо поджимает губы и продолжает. — Вы будете бегать между роженицей, парадной и комнатой слуг, причитать и охать, требовать воды, или сладостей, или полотенец. Ты поняла? Спектакль для купленных Мерабом стражей и слуг с несчастной девицей, которую притащили из столичной повивальни во дворец. Что тут непонятного? — А Кади? — Я буду с ней. Алайя морщится, не завидуя подруге. Хуже, чем выталкивать из себя перезрелое дитя — Гаттарово, к тому же, — может быть только делать это под укоризненным взором его матери. — А обмен? — деловито уточняет Лайя. С этой частью плана она знакома поверхностно. Знает только, что Мино в начале лета связался с Сулейкой, носящей ребёнка Хадена. Повезло: её срок должен был подойти в одно время с Кадифь. Вот только отпрыск Гаттара припозднился, а Сули уже родила — десять дней как. Девочку, слава небесам. Иначе бы ничего не вышло. Но ведь и ребёнок уже подрос: быстро они растут, когда такие крошечные. Заметно. Как Мино и Айма-ахшеси собираются справляться с этим, Алайя не имеет ни малейшего понятия. Как и о том, как Мино вообще удалось уговорить Сулейку на это безумие. Она, конечно, верна Шемеру и Кади до мозга костей, но… отдать родное дитя? В этот гадюшник? Лайя гадает: смогла бы она сама? Ради жизни чужого ребёнка. Ради давней подруги и милостивого ахше. Ради будущего Саара — не меньше. — Чем меньше ты будешь знать, тем лучше, — отрезает Айма. — Ступай. — Я хотела бы зайти к ахшене. — Я хотела бы живого мужа и сына, — отвечает она холодно. — Любопытно, как наши желания не имеют ничего общего с действительностью, не правда ли? «Чтоб у тебя груди до колен обвисли и кишки завернулись», — думает Алайя, улыбаясь покладисто. — И впрямь любопытно, ахшеси, — чуть кланяется она и, хватая Нотт за руку, тащит к двери. — Сука чванливая! — шипит, стоит им оказаться в коридоре. — Неудивительно, что Гаттар… такой, — бурчит Нотт и поправляется запоздало: — Был. — С ним она другой всегда была. Ласковой, — вспоминает Алайя. — Избаловала? — Не сумела бы при всём желании. Джайгир-ахшад напротив строг с ним был, а Шему потакал в любых капризах. — Ну и семейка, — фыркает Нотт, и Алайя хмурится, прикусывает губу, мысленно добавляя: «Была».

***

Ночь кажется Алайе бесконечной. Рыбачка, имя которой даже не удаётся узнать, рожает быстро и легко. «Это мой пятый», — делится она с повитухой в перерыве между схватками. С Алайей говорить боится — видит, что знатная, и отводит взгляд, стесняется. На Нотт поглядывает с любопытством, но в ответ на подбадривающие улыбки лишь испуганно пучит глаза. Она рожает мальчика, и Алайя невольно кривится, взглянув на жуткое создание: скукоженный весь, как сушёный финик, красный… Реденькие вихры липнут к круглой голове, на которую будто бы маской из размякшей бумаги налеплено лицо ворчливого старика… Лайя в который раз благодарит судьбу и Шемера, что не пришлось ей выходить замуж и рожать такого же. После этого мать оставляют отдыхать, и Алайя с Нотт покидают покои Кади, наказывая стражникам не в коем разе не беспокоить ахшене: о ней позаботятся служанки и повитухи. Все — привезённые Аймой-ахшеси из родной провинции. Верные ей. Лайя и Нотт возвращаются в Жемчужный павильон, и ночь тянется и тянется дальше тревожным ожиданием. Кажется — даже после рассвета, в полумраке задёрнутых штор, она всё ещё в своих правах. Не отступит, пока Мино не придёт с весточкой: всё хорошо. Удалось. Но он не приходит. Ни к обеду, ни к ужину, который Алайя пропускает, приказав служанке принести еду прямо в покои. Больше задержки Мино пугает только молчание дворцового колокола, призванного ознаменовать рождение ахшеде или ахшеси. Лайя повторяет себе: это ничего не значит. Роды могли затянуться. Мераб мог приказать звонарям оставить традицию. В конце концов, он объявил себя ахшадом, и праздновать появление ребёнка Кадифь и Гаттара у столицы нет повода. Звоном колоколов издавна принято встречать именно наследников — это только при Джайгире-ахшаде повелось трезвонить, приветствуя любое пополнение в королевской семье. Алайя щипает себя за веки и щёки, пытаясь спугнуть усталость и дремоту. Нотт, не в силах усидеть на месте, давно ушла топтать своими суетливыми– и красивыми, ах, красивыми — ногами сады Жемчужного павильона, вспылив от изнеможения: «К чему вообще все эти сложности? Поменяли бы дитя на то, рыбацкое!» Лайя шлёпнула её по заднице, поцеловала пострадавшую ягодицу на прощание и посоветовала пойти подышать воздухом. Выдумает же… Отдать наследника рыбачке! Опасно это было бы. Ненадёжно. Бедняжке пришлось бы послушаться, но сердце бы её было не на месте. И на что только ни пойдет обиженная, отчаявшаяся мать… особенно, если ей предложат увесистый кошель золота. Ей нет дела, кто будет править: Мераб или сын Кади, — лишь бы собственное дитя оказалось вновь в её руках… Мысли прерывает вкрадчивый стук, и Алайя вскакивает на ноги, бросаясь к двери: Мино! — Говори, — требует она, затаскивая его в покои, вглядываясь нетерпеливо в его лицо. Не находя там ни облегчённой улыбки, ни едкого торжества. Блядство. — Сын? — понимает она. Мино кивает. — Победила всё же! — стонет в потолок Лайя. — Коза упёртая. Сказала: «Мальчик будет. Всегда в роду первыми рождаются мальчики» — и не ошиблась. Кади, Кади… так уж трудно тебе было хоть раз в жизни оказаться неправой? — Я отправил его к Сулейке со стражником, — говорит Мино, спиной прислоняясь к двери. Прокручивая серебряную печатку на большом пальце — с мерабовским изумрудом, подходящим к фибуле на плече, что держит шёлковый шарф, расшитый строго, но статусно. Длинный, до голеней, он аккуратными складками собирается на груди, изящно струится вдоль летнего камзола. Костюм советника Мино носит так же гордо, как носил браслеты наложника и тонкие цепочки с полосками тканей, едва скрывающие наготу. Так же раскрепощённо. Цвета Мераба идут ему. А вот синяки под глазами и слишком спокойный, слишком стылый взгляд — нет. — Он всё ещё не вернулся. Ассейн?.. — Может, ищет безопасный путь. Ждёт в тоннелях… — Он отправился ранним утром, — глухо отзывается Мино, и Лайя выругивается тихо и беспомощно, берёт его пальцы в свои. — Сядь. Я прикажу принести вина и… — Не могу. Мераб-ахшад зовёт к себе. Я только… — Не ахшад он, — цыкает Алайя, но весь гнев мгновенно срывает с неё порыв осознания: Мино пришёл прощаться. — Даже не думай, слышишь? — Он всё знает, шаде, — губы Мино трогает блеклая, неестественная улыбка и он подаётся ближе, наклоняясь к ней, касаясь поцелуем вздрогнувшей шеи. — Ты должна довериться мне, — шепчет. — И простить. Идёт? — Хрена с два! Ты не пойдёшь к нему. Мы спрячем тебя, пока не вернётся Шемер. Он… — Слишком далеко, — отвечает Мино, отстраняясь. Поправляет свой шарф манерно и лениво. Пропускает палец сквозь петлю на камзоле, будто играясь со скуки. — Мы здесь одни, так что… верь пока в меня, м-м? — он намеренно передразнивает его, Шема, мимику свою перестраивает: и наклон головы, и тёплая эта улыбка, и полусмех, полузвон — не его, не настоящее. — Мино… — цедит Лайя с предупреждением, тянется к нему, но он легко, невесомо отступает на шаг, открывает дверь незаметно и… — Присмотрите за шаде, — приказывает стражникам. И они слушают его. Стражники Жемчужного павильона слушают советника Мераба. Всё хуже, намного хуже, чем ей казалось. — Она не в себе после новостей. Новостей?.. О чём он? — Мино! — кричит Алайя, но дверь захлопывается перед её лицом. Она дёргает ручку, и стражник молча склоняет голову, вставая на пути. Не пустит. — Где Нотт? — требовательно спрашивает Лайя, толкая его в грудь — бесполезно. — Отыщите Нотт. Приведите её ко мне! Вы слышите? Нотт! Она хватает ртом воздух, и он раздувает тлеющую в груди панику — до пожара, до трещащих от жара, от гнева, от страха костей. Ей надо успокоиться. Ей надо было слушать Нотт и бежать отсюда. Надо верить Мино. Надо было убить Мераба, пока он был немощным мальчишкой. Шею свернуть, как цыплёнку. Надо дождаться Шемера, он… «Слишком далеко». «Не всевластен». «Не убьёт своего брата». Это же Шем. «Это же Мино, — говорит себе Алайя. — Он бы никогда…» Сказал довериться ему — и запер в покоях, приставил стражу. На ухо шепнул, поцеловал — не так же ли, как шептал Цахэ, лицом зарывался в его шерсть, прежде чем отправить на смерть? Не так же ли целовал Ассейна, пока он был нужен? Знала ведь: Мино ошибётся. Надеялась только, что цена его ошибки не будет неподъёмной. Что не ей придётся её выплачивать. В её просторных покоях разом становится слишком тесно и душно, и Алайя яростно дёргает шторы, распахивает окно. Блестящая листва апельсинового дерева ловит отблески заката, шуршит от жаркого ветра — с юга, с кюэрских пустынь. С залива — ни свежего порыва, ни солёной весточки. Сад тих, как во времена туманного забытья Шемера. Как скучны были их дни тогда, как унылы… Как расцвели и зардели с приездом Йоргена. Он вернул Шемеру смех и надежду. Он принёс в Сааре войну. Алайя вспоминает, как они с Нотт сидели у бассейна и гадали, правдивы ли слухи о пополнении в гареме? Неужто вместо девиц караван из Кюэра привезёт ахше в подарок юношей? «Руми считает, что новенькие — это подарок Мераба-ахше». Алайя смеялась над этим разговором позже, когда Шемер, воспрявший духом, вернувшийся в дворцовую игру, назначил Йоргена своим хассете. Думала: знал бы Мераб… «Знал», — поняла в ночь убийства Джайгира-ахшада. Но ни разу до сегодняшнего ей не приходило в голову, что не только Йорген появился в гареме Жемчужного павильона по воле Мераба. В том караване были и другие наложники, не правда ли? С ними был Хаден — и это его дитя они хотели поменять на сына Кадифь. С ними был Мино. Её расчётливый, терпеливый, находчивый мальчик. Которому так идут цвета Мераба. Так идут, будто он был доставлен из Кюэра для того лишь, чтобы их носить. «…верь пока в меня, м-м?» — просил он голосом Шемера, его смехом, что звучал золотыми бубенцами с хвоста Цахэ. Алайя хорошо помнит этот ласковый звон, предупреждавший о приближении их любимого питомца. Молчавший — об опасном хищнике, таящемся внутри.