Другие танцы

Мино впервые застаёт Нефритовый павильон — вечно чинный, медлительный, погруженный в болезненную тишину — за суетливыми сборами, которыми руководит Фахизе-ахшеси. Ахшене теперь, со вчерашнего дня. Ей не терпится переехать в Алмазный павильон ахшада, но Мераб, похоже, её спешки не разделяет. Он ждёт Мино там же, где и всегда: в своём кабинете. Вот только сегодня он не сидит за низким столом над бумагами, а стоит у окна, плавно покачиваясь из стороны в сторону. Баюкая тихо хныкающего младенца на руках. — Она прелестна, не правда ли? — говорит он с мягкой улыбкой, кивком приказывая Мино подняться с колен. Подойти ближе. — Уже такая чистая, пухленькая и… светлая, — вздыхает Мераб, — будто и не появилась на свет только сегодня. Мино молча кивает, не в силах оторвать взгляда от малышки, завёрнутой в покрывальце — жёлтое-жёлтое, как сулейка — весенний саарский цветок. — Так бы и качал её, — Мераб гладит девочку по голове, и та удивлённо замирает, глядя на него чернющими глазёнками. Через мгновение вспоминает свои печали и снова начинает похныкивать, — но негоже отрывать дитя от матери, как считаешь? Он поправляет край покрывальца, и Мино видит ржавое пятно на ткани. Смазанное, засохшее. Кровь. Он чувствует, как слабеют колени, и сглатывает подступающую к горлу тошноту. Они мертвы. Сулейка и Хаден мертвы, и Мераб хочет, чтобы он знал это. А значит, мёртв и… — Отнесите эту чудесную малышку её матери, Кадифь-ахшеси, — приказывает Мераб и отдаёт ребёнка стражнику, что кланяется и торопливо покидает кабинет с драгоценной ношей в руках. — Она наверняка места себе не находит. Взгляд Мераба задерживается на двери, прежде чем скользнуть к Мино. Улыбка не оставляет его губ, но становится тоскливой и горькой. Он протягивает руку, и Мино падает к его ногам, утыкаясь лбом в дрожащие пальцы. — Ахшад… — дрожащим голосом взмаливается он, и Мераб мягко перебирает его волосы, и перстень на его пальцах цепляется за прядь, тянет её болезненно, рвёт волоски — медленно, бережно. — Если вы только позволите мне… Он будет умолять, если понадобится. Будет целовать носки его сапог. Будет унижаться, сотрясаясь от раскаяния. Что угодно, лишь бы… — Мой мальчик, — Мераб поджимает губы, и боль сочится из его голоса, блестит в глазах влагой, — тебе не стоит бояться, что я не захочу тебя выслушать. Напротив. Всё, чего я желаю, это понять тебя. Прошу, располагайся, — он указывает на подушки, и Мино переползает к ним, дожидаясь, пока ахшад скромно опуститься рядом, подаст ему чашу воды. — Вот, выпей. Ты бледен и измотан… Не стоит доводить себя до такого. Мино принимает чашу и делает несколько жадных, нервных глотков. Ни вкуса, ни запаха — просто вода. Мераб не соврал: действительно хочет его выслушать. — Вы разочарованы во мне, ахшад… — выдавливает из себя Мино, не смея поднять взгляда. — Я… растерян, мой милый Мино, — короткий вздох, пальцы на подбородке — смотри в глаза. — И не пойму, в чём ошибся: в твоём уме иль преданности? «Бесполезен ты или коварен?» «Не заметил ли интриг, плетущихся за моей спиной, или сам в них участвовал?» — Вы ни в чём не ошиблись, ахшад, — Мино цепляется за его запястье, умоляюще гладит пальцами. Губы его кривятся от подступающих слёз, и он позволяет им пролиться. — Ошибся лишь я. В том, что взял на себя наглость судить о вашем благе, что счёл себя достойным трактовать вашу волю… — Ты хочешь сказать, что знал о подмене? — изумление мешается в его голосе с уязвлённостью. Он убирает руку — как бы бездумно, от обиды и потрясения, но Мино знает: каждое его движение выверено, каждое слово взвешено. Мераб прекрасно понимает, кто стоит за заговором во дворце. Отрицать это стал бы лишь дурак, а дураки — им обоим известно — годятся лишь на размен фигурами. — Знал, — признаётся Мино, давя слёзы, заставляя себя взглянуть Мерабу в глаза. — И помог ему свершиться, но за тем лишь, что… Ахшад, поймите! Ребёнок Кадифь-ахшеси угрожал вашему положению. Да, Гаттар-ахшад назначил вас ахшеде, но многие во дворце бы сочли, что титул он передал бы сыну, если бы знал о его рождении. Это посеяло бы смуту, раздор, двор раскололся бы — и пусть я верил, что вы найдёте выход, я не хотел, чтобы первые дни вашего правления были омрачены пересудами и спорами! А что бы случилось, когда мальчишка бы подрос? Его притязания на престол пали бы тенью уже на вашего наследника… Я всего лишь хотел… Хотел, чтобы вам не пришлось… Ведь если бы у Кадифь-ахшеси родилась девочка, вы были бы в безопасности. И я… — он сглатывает сквозь всхлип, непослушными пальцами хватает подол Мераба, цепляясь за него с отчаянием тонущего, молящего о спасении. — Я позаботился о том, чтобы девочку ахшеси и прижала к груди. — Мой мальчик… — качает головой Мераб. — Неужто ты думал, что мать не узнает собственного ребёнка? — Я говорил с лекарем. Его не отдавали бы ей, сослались бы на болезнь, на слабость… Кадифь знала обо всём и первой поддержала план. Правда, придуман он был — как считала ахшене — матерью Гаттара. Мино бы она верить не стала. Пришлось действовать через Айму-ахшеси, женщину дальновидную и разгневанную. Мино никогда бы не подумал обратиться к ней, если бы не мягкие намёки Шемера в их тайной переписке. «Как славно, что Айма-ахшеси присматривает за нашей шаде, верно?» «Признаться, в юности я даже завидовал Тарэше: как ты знаешь, мне не довелось узнать свою мать, а Айма-ахшеси всегда была так исполнена любовью к нему. На всё готова ради единственного сына». — Тебе следовало рассказать мне об этом, мой мальчик, — качает головой Мераб. — И всей этой досадной путаницы мы могли бы избежать. Всей этой крови. Хадена, Сулейки и… — Ахшад, прошу вас… — жалобно тянет Мино. — Второй ребёнок, он?.. — Ах, ну что же ты, хороший мой, — Мераб притягивает его к себе, прижимает голову к свои коленям и поглаживает сотрясающиеся в рыданиях плечи, — разве я способен на такую жестокость? Мальчик, которого ты отправил со стражником, в полном порядке. Та девушка, что ты выбрал… Бывшая наложница моего брата, кажется? Уверен, она позаботится о нём. Вырастит как родного. Они мертвы. Они все мертвы. И Мино заставляет себя плакать по ним навзрыд, хотя внутри сухо, так сухо и пусто, так удушливо тесно, как в походном шатре на охоте, когда перед глазами — залитая кровью шерсть, когда над ухом — тихая-тихая колыбельная… Он никогда, никогда не сможет оплакать их по-настоящему: не вправе. Это он их убил. Он выставил их на доску, подвинул к гибели: забирай. И Мераб забрал — таковы правила игры. И он вот-вот сделает это снова. — Не стану врать, моё сердце бьётся ровнее теперь, когда я знаю: твои намерения были благими, — вздыхает Мераб, выводя пальцами узоры на его сгорбленной спине. — Но, боюсь, твоей душевной отзывчивостью воспользовались люди, не разделяющие нашей с тобой заботы о будущем Сааре… Скажи мне, мальчик мой, кто помогал тебе в твоём замысле? Кем ещё ты готов пожертвовать? Кто заплатит за твоё предательство? — Не бойся, верный мой. Даже не думай продешевить. — Айм… — Мино запинается, глотая слёзы. — Айма-ахшеси и… и Алайя-шаде, мой ахшад. Их семьи влиятельны — Мерабу будет нужна их поддержка. Он не убьёт их. Не посмеет. Он не тронет Алайю, не тронет Алайю, не… Пожалуйста. Он не может лишиться и её. — Не могу сказать, что удивлён, — вздыхает Мераб. — Эти бедные женщины… Им столько пришлось вынести. Смерть моего дорогого брата, его хассете… Раны, что оставили эти трагедии на их сердцах, что пашня — свежа и плодородна. Немудрёно, что злое семя проросло в них и оплело больными помыслами рассудки. Как можно винить их?.. Мы все справляемся с болью, как можем. Время вдали от дворца пойдёт им на пользу, — говорит он, и Мино судорожно выдыхает, благодарно целуя его холодные руки. — Что до тебя, мой мальчик, — Мераб поднимает его со своих колен, утирает платком его зарёванное лицо, смотрит с беспокойством и жалостью, — ступай в свои покои. Отдохни. День был долгим. — Вы… вы не сердитесь на меня, ахшад? — Ну что ты, мой милый Мино, — печально улыбается он. — Я ведь вижу: ты хотел как лучше. — Я буду полезен вам, ахшад. Клянусь, я… — Тш-ш, — прерывает его Мераб, нежно убирая прилипшую к щеке прядь. Невольная брезгливость искажает его улыбку на долю мгновения — и он прячет её за ласковым поцелуем в лоб. — Непременно будешь. У нас ещё всё впереди, мой мальчик. Мы только начали. Мино кланяется снова и шатко поднимается на ноги. Идёт к двери, дожидается подбадривающего кивка от Мераба и покидает его кабинет. Он проходит мимо стражи, путаясь в шагах, как пьяный, поправляя дрожащими руками фибулу, касаясь её пальцами бездумно и осторожно, будто проверяя: на месте ли? Не испортил ли он всё?.. И лишь оказавшись в своих покоях он распрямляет спину, сбрасывая с себя ядовитую удавку этого нелепого, безвкусного шарфа — вытирает им до мерзкого распухшее лицо, отбрасывает на пол тряпкой. Убирает с лица волосы, нехитрым узлом стягивая их на затылке. Чувствует на себе взгляд. Пустой взгляд мёртвых глаз — и отказывается смотреть на искажённое смертью лицо. На отрезанную голову, подарком оставленную на кровати. Нельзя. Нельзя смотреть на него и вспоминать, как эти синюшные губы целовали его тело. Как эти уши он прикусывал в игривой ласке. Как эти глаза смотрели на него доверчиво и упрямо, смиренно соглашаясь на безумную, клятвопреступную просьбу: «Ничего не спрашивай, мой лев». «Доставь это дитя Сулейке и Хадену». «Пронеси их дочь во дворец». «Доверься мне». И он доверился. И Мино сгребает пропитанное кровью покрывало с кровати, заворачивает голову не глядя, выставляет за дверь: заберут. Мераб позаботится об этом, как позаботился об остальном. Как позаботился о том, чтоб эту ночь Мино провёл в покоях, пропахших смертью. Свернувшись на полу — как можно дальше от залитой алым перины. «Ступай в свои покои. Отдохни. День был долгим». «У нас ещё всё впереди, мой мальчик». Мино зажимает рот, давя тошноту: от смрада подгнившей в летнем зное плоти, от памяти о рваных, неаккуратных ошмётков кожи — резали после смерти, ножом отделяли от шеи. От голоса его в голове. От ощущения его пальцев в волосах, бережной руки меж лопаток. Он не станет плакать о мёртвых: не вправе. Все они мертвы по его вине — и носить её он будет так же, как носил браслеты раба и изящные цепочки наложника. Как носит фибулу советника. Все они мертвы: и Сулейка, и Хаден, и… Этот младенец. Это беззащитное, невинное дитя… Нет, Мераб не убил его. Избавился как-то иначе: спрятал, подбросил туда, где никто никогда не найдёт — Мино уверен в этом. Иначе бы Мераб оставил и его тельце кровавым подношением в его покоях. Не смог бы удержаться от этого наглядного, жестокого урока. Но Мераб преподнёс ему лишь одну голову — стражника, которого Мино сам отправил на верную смерть. Которого выбрал для этой роли, готовил терпеливо, соблазнял вдумчиво, томно глядя с колен из-под лукаво порхающих ресниц. «Мой лев, — шептал. — Такой сильный, такой храбрый… Столько любви в тебе — зажатой, просящейся. Дай ей волю». И Заким дал. Открылся щедро, податливо, телу своему позволил дрожать от наслаждения, взгляду — блуждать от умелых пальцев Мино к неловким — Шены. Губы прикусывал, стоны давил, глядя на неё, обнимая нескладно, стыдясь своей неповоротливой грубости. И когда после всех ночей вместе, после всех — порознь, после незаметно переданных записок, ночных свиданий с Шеной, которые Мино ему устраивал, после всех тайн, на троих деленных, вином и смехом скреплённых… Когда Мино пришёл к нему с сыном рыбачки, завёрнутым в полотенца и простыни, когда попросил: «Ничего не спрашивай». Заким послушался, как послушался и Ассейн, прижимая к груди сына Кадифь, будущего ахшада Сааре. «Унеси его из дворца, — сказал ему Мино, — и не возвращайся, пока я не пошлю за тобой». «Верь мне». «Всегда», — кивнул Ассейн торжественно и взволнованно. И Мино приподнялся на носочки, касаясь губами уголка его рта. «Дурак», — подумал. А дураки — ему ведь известно — годятся лишь на размен фигурами. Но эту пешку Мино не отдаст. Нет, он доведёт её до края доски и сделает королевой. Осталось лишь дождаться короля. «Поспеши, Шемер», — хмурится Мино, вглядываясь в волны Сапфирового залива за окном. «И, прошу тебя, будь безжалостен». «Будь безжалостен», — повторяет наутро, когда Айма-ахшеси покидает дворец в карете, что сорвётся с обрыва на второй день пути. «Будь безжалостен», — когда отец Алайи присягает Мерабу-ахшаду и благодарит за выгодную партию, подобранную дочери, — и свадьба их будет устроена столь же поспешно, как отбытие из Сааре в имение мужа в Западном Кюэре. «Будь безжалостен», — когда по столице разносится звон колокола, оглашающий рождение Каминэш-ахшеси, дочери Кадифь и Гаттара. «Вспомни всё, что Мераб забрал у тебя». «Вспомни, как отнял твою руку — и ты заменил её золотом». «Сердце своё выплавь таким же, Шемер. Залей раскалённым смехом — но остуди, дай затвердеть, чтобы тоже не дрогнуло. Пусть сияет и пусть звенит». Но пусть не дрогнет. Прошу тебя, пусть не дрогнет.