Тайна школьного турпохода

      — Филиппушка, ты ужинать будешь?       — Нет, ба, спасибо. Я же только недавно обедал.       — Да, ты посмотри какой худенький, кожа да кости...       — Ба, ну это-       — Не спорь со старшими, щенок. Никто в этой трёхкомнатной квартире с небольшой гостиной не был способен любить Филиппа так сильно, как его семидесятипятилетняя бабушка. Ни мама, вечно пропадающая на работе, несмотря на возраст, ни отчим, хоть предыдущий, хоть нынешний, ни собака по имени Чарли (хотя этот факт мы, пожалуй, поставим под сомнение). Бабушка оберегала своего единственного внука как зеницу ока. Конечно, любила она его сильно, но по-своему. И если бы не женщина, которой оставалось всего семь лет до пенсии, появляющаяся здесь по вечерам и в спешке собирающаяся по утрам, он думал бы, что его воспитала одна бабушка. Мама была занята обеспечением материального благополучия в семье, так она говорила. Тогда чем был занят его отчим, который был на три года её младше? Радовал глаза мамы и ходил на рыбалку, а ну, иногда и на работу. «Он у нас фрилансер», — с какой-то непонятной Филиппу гордостью отвечала бабушка соседкам по скамейкам на улице, когда интересовались, где работает её зять. Наверное, со стороны незнакомое европейское слово звучало красиво. Филипп и сам не особо разбирался, чем там в компьютере занимается дядя (он так его звал) Вова. Спокойствие дома и стабильность в материальном достатке. Любящая семья. Ничего больше и не нужно было. Почти. Время, чтобы досконально изучить свою находку, нашлось лишь только вечером. Может, дело было в том, что Филипп осознанно отодвигал этот момент, боясь столкнуться с неизвестным, или в том, что мысли о пульсирующей боли в ноге его отвлекали. Он рассказал о травме бабушке не сразу, а только вечером. Конечно, не всё было так, как в действительности. История содержала в себе лишь неудачную пробежку на уроке физкультуры, а отказ идти в медицинский кабинет покрыт тайной. «Растяжение связок, ничего серьёзного», — констатировала соседка, бывшая до ухода на отпуск педиатр. Филипп всё же иногда относился к её диагнозу скептически, но позвать её было намного удобнее, чем ехать в больницу на автобусе. Да и с бабушкой у них были замечательные отношения, и помощь Филиппу в перевязке и осмотре ноги стоила не так дорого. Всего лишь пакет яблок и банку со сливовым вареньем, которого у него никто не ест, поэтому их полно и навалом. Защёлки в его комнате не было, к нему без страха могла ворваться бабушка, приглашая на чай, или мама с очередными претензиями от взрослых тёток и дядек, которые ей предъявляли на работе, так она искала в Филиппе возможность излить душу. Да и в конце концов Чарли, их пёс, любил делать подкоп под дверь Филиппа, когда ему хотелось гулять или лежать на кровати хозяина, поэтому даже сидя в кресле и сжимая в руках выпускной альбом, он выглядел напряжённым. В качестве подстраховки рядом лежало обществознание. Завтра ему надо будет рассказать доклад про семейные ценности, но он пока не спешил к нему приступать, хотя именно он был тем, кто взял эту тему. Филипп сглотнул слюну и забарабанил пальцами по обложке. Фраза «двухтысячный год — выпуск» на тёмной мягкой коже была выведена золотыми буквами с красивым каллиграфическим почерком. От вещи всё ещё немного исходил библиотечный запах, но не такой сильный. Он раскрыл альбом с характерным скрипом старого глянцевого картона и впился глазами в общее фото. Как здорово, что его фото решили не убирать, не замазывать с выпускных снимков, хотя формально он так и не выпустился. Парень, всё ещё держа альбом двумя руками, стал искать на пожелтевшей фотографии одно знакомое лицо, которое помнил очень смутно. Воспоминаний о нём у него не было, любые разговоры в семье на эту тему замалчивались, а фото с погибшим братом похоронены в отдельной коробке, даже не в альбоме, будто напоминая, что он уже как семнадцать лет не часть этой семьи. Чем больше лет замалчивалась правда, тем больше у Филиппа, уже с детского возраста, разыгрывался аппетит к этой теме. Однажды ночью, мама, вдребезги пьяная, проговорилась Филиппу о кое-чём за кухонным столом. История, рассказанная из уст матери, настолько его впечатлила, что как красный огонёк виделась до сих пор достаточно живо и ярко. И даже бабушка, обнаружившая маленького Филиппа на кухне, не смогла унять его живое воображение. Каким он был? А это правда, что он погиб? Он исчез? А когда он вернётся? С годами любопытство мальчика к этой теме всё больше и больше злило семью. Всё доходило до криков, а получить больше, чем «Я не хочу возвращаться в прошлое!», не давало результатов. Первый ребёнок появился у матери, когда ей самой было всего восемнадцать. Отец сбежал ещё до того, как он родился, и маме пришлось всё взять на свои хрупкие плечи: и учёбу в институте, и воспитание сына. Бабушка в то время очень ей помогала. Она рассказывала, как мелкий карапуз любил истошно орать по ночам, требуя к себе повышенного внимания. Мама долгое время не решалась завести новые отношения. Такой горький опыт она получила в первый раз, что решила завязать с этим на какое-то время. Прошло ещё лет семь, и она встретила нового мужчину, с которым у неё завязался продолжительный роман, а потом и свадьба. Но ребёнка завести не получалось, а приёмный отпрыск казался отцу чужим. И вот однажды моя мама всё же забеременела, помогла клиника ЭКО. И так, в общем-то, должен был появиться я. Ровно по сроку, но я родился раньше, чем должен был. Врачи говорили, что дело было в сильном стрессе, но я знал, что дело было не только в нём. Дата рождения Филиппа в один день совпадала с датой смерти брата, и найти тут связь — вот в чём была задача. В этой вещи он надеялся найти ответ. Он шумно вздохнул и стал листать альбом. Какой он тут счастливый! Улыбается с одноклассниками, вот он на кемпинге, вот и фото со школьного концерта, а вот фотографии его одноклассников. Если бы он был жив, ему бы сейчас было тридцать четыре. Чем бы он мог быть занят? Он мог бы выучиться на престижную профессию, жениться и завести семью. Помимо брата, у Филиппа появились бы племянники и сваха. Они вместе бы ходили в кино и аквапарк, он смог бы поговорить со старшим братом на все темы, которые постеснялся бы спрашивать у отчима, и он уверен, они обязательно поладили.       — Филипп... Он очнулся от своих мыслей, когда услышал звук открывающейся двери. Слёзы горячими дорожками сползали по щекам. Зато руки действовали быстро и мимолетно, и уже вскоре альбом был спрятан в стопку учебников. Шанс, что кто-то его заметит, был ничтожно мал.       — Да, мама.       — Филиппе, — она любила называть Филиппа, слегка с акцентом, от чего создавалось ощущение, что его имя заканчивается на букву «е». — Ты что, плачешь, малыш?       — Мама, блин, — Филипп растёр слёзы большими пальцами, — какой я тебе малыш? Что за чушь... Женщина со светлыми короткими волосами, слегка осунувшимися плечами, быстро осмотрела комнату, будто искала источник беспокойства сына, и, качнув плечами, села на кровать. В серых глазах промелькнули беспокойные огоньки.       — Бабушка рассказала, что ты ногу ушиб. Сильно больно?       — Да, нет, мам, нормально, — Филипп натянуто улыбнулся, нужно было срочно сменить фокус с слёз. — Падать это же нормально, да?       — Ну, конечно, со всеми бывает... Как у тебя дела в школе?       — Эм, да нормально... — ответ «нормально» входил в топ пять слов при их разговоре; что бы ни происходило в школе, ему бы не хотелось лишний раз тревожить маму.       — Мне учительница звонила-       — Уже?       — В смысле «уже»? Было близко, опасно близко. Филипп спустился с компьютерного кресла и обнял маму. Только это могло бы помочь отвлечь её от возможного подозрения.       — Я не делал ничего плохого, честно...       — Я знаю, Филипп, — голос женщины был холодным, она отстранилась. — Она звонила узнать по поводу перевода. Ты ещё не надумал?       — Аа, перевода, — Филипп почесал пятку. — Нет. Я без понятия.       — Будь серьёзнее, Филипп, тебе уже семнадцать. Ты должен быть более самостоятельным.       — Да, я знаю, мам. Но при этом, заметь, ты называешь меня малышом.       — Это фигурально.       — Фу, фигуры речи.       — Филипп, — её голос был холоднее ледника.       — Да, я понял, мам. Можно этот разговор подождёт до выпускного? Я сейчас не сдам экзамен за девятый, а ты меня уже в десятый отправляешь... А вдруг я вообще на второй год останусь?       — Ты у меня умненький и старательный мальчик. Поэтому у тебя всё получится, если ты захочешь. Желудок от разговоров о будущем сжимался в один узел. Ведь пока все были уверены, что он идёт только вперёд, в будущее, он сам стремился уйти как можно дальше в прошлое.

***

Как начинался вечер Айдара дома? Ну, во-первых, он открывал новый чёрный мусорный мешок и с остервенением складывал разбросанные бутылки туда. Было достаточно пропустить пару дней, чтобы их накопилось приличное количество. Это ещё одна из причин, по которой он не так часто ночевал дома. А вторая? Дверь скрипнула. Айдар даже не дернулся и не обернулся. Знаете, есть поговорка: дважды по одному месту не бьют. Вот это для него самый главный девиз.       — Не думал, что ты сегодня приползешь. Вот это вторая причина. Вторая причина снимала в коридоре ботинки и избавлялась от застиранного рабочего пиджака слесаря. То, что он стирался, знал только Айдар, ведь, по сути, он этим и занимался. С виду, конечно, можно было сказать об обратном: некоторые пятна, к примеру, от машинного масла, так и не думали уходить. Айдар плотно сжал губы. День сегодня был долгий, и ему просто хотелось лечь в постель, равно как и с утра, когда он с трудом встал и собрался в школу.       — А я не думал, что ты меня будешь бить.       — Это ты называешь бить? — голос мужчины звучал издевательски смешно. — Это я ещё не бил, и ты знаешь. Провинился и теперь выставляешь меня злодеем. Хорош, сынок. Не думал, что ты такой. Здравый смысл, который Айдар с трудом удерживал у себя в голове в течение нескольких лет под крышей с этим мужчиной, диктовал ему, что ни один родитель, несмотря на проступок своего ребёнка, не должен был его бить. С годами становилось всё тяжелее отстаивать свои позиции. Финансовая зависимость крепко-накрепко приковывала его к единственному родителю. Провинился? Тяжело было назвать отсутствие у Айдара времени на стирку, уборку и готовку его виной. Забота о сорокапятилетнем мужчине, однокомнатной квартире и одной рыбке петушке лежала полностью на его плечах. Учёба в десятом классе, помощь студсовету. Айдару не так просто удавалось играть роль обычного мальчика. Может, и физически он был цел, но с годами он ощущал, что его что-то съедает изнутри. Похожее на то же, что стало происходить с отцом семнадцать лет назад и медленно разлагало. Айдар боялся, что в своих опасных поисках он наткнётся на что-то, что сделает с ним то же самое. Он ведь даже слабо помнил отца нормальным. Он покупал ему мороженое и приводил его домой из детского сада. Айдар даже умудрился запомнить подлесок, по которому они каждый день ходили из садика домой, и помнил чёрные густые тени деревьев. Он помнил полевые цветы, которые они собирали маме в букетик и ставили их в синюю вазу с высокими бортиками. А потом внезапная смерть близкого человека и проблемы в голове его отца, вместе с зависимостью от алкоголя, стали расти как снежный ком. В вазе больше никогда не было полевых цветов. В их доме вообще больше не было ничего, что способно было дышать, помимо него самого и появившегося у него аквариумного питомца. Всё, что было способно дышать, было способно и гибнуть. Айдар не знал больше никого из своих родственников. Все они жили далеко и не интересовались ни внуком, ни сыном. От этого Айдар ощущал себя ещё более одиноким, пусть и в небольшом, но густонаселённом городе. И это даже подтвердил сегодняшний случай с его близким другом, несмотря на то что его тоже можно было лишь отчасти назвать местным. Даже ему он не мог открыться. Получается, друг и не такой близкий. А что изменится, если он всё расскажет? Отца лишат родительских прав, а его отправят в приют на год, как сироту. Возможно, стоило заняться этим раньше, если уж так хотелось? А не когда остался один год до восемнадцатилетия. Сейчас меньше всего хотелось об этом думать. Пока мужчина с усталой полуулыбкой посасывал пиво и смотрел в зомбоящик, наблюдая в новостях за трагедией в Манчестере, Айдар за это время пожарил картошку и курицу. Ему было, как всегда, сложно и невыносимо слушать о трагедиях, поэтому он нарочно сильнее шипел сковородкой и подливал масла. На кухне он чувствовал себя безопаснее всего. Иногда даже больше, чем в ванной. Он знал, что отец сюда заходит очень редко и любит есть за журнальным столиком перед телевизором. Парень мог позволить себе мысленно улететь куда-то далеко. Он снова оказался в архиве и смотрел с глупыми глазами на разрез в полке. Как он сразу не догадался, что похитители приходили туда затем же, что и он? Тяжело было поверить, что кому-то может понадобиться альбом с фотографиями из далёкого прошлого. Сейчас же он верил в это сильнее всего, потому что изначально предчувствовал что-то неладное. Тогда сразу всплывали ещё два вопроса: зачем это было нужно ещё кому-то, и второй, как они узнали, что нужно поторопиться сделать это, пока не стало слишком поздно? О том, что этот библиотечный хлам собираются отправить куда-то за пределы школы, Айдар сам узнал только на той неделе, и человеку, не состоящему в студсовете, было бы ещё тяжелее об этом узнать. Только если не услышать это. Только если не рассказать об этом.       — Где ужин, Айдар?! — из комнаты доносится такой вопль, будто Айдар самолично посадил мужчину на цепь и не кормил уже неделю. — Ты решил меня до голодухи довести? «Вот черт!» — Айдар слишком увлёкся, и картошка начала приклеиваться ко дну сковородки, которая, скорее всего, ещё помнила руки его матери. Если он опять облажается, то отец не даст ему деньги на обед, а без денег на обед не будет денег и на побег, который он уже давно запланировал.       — Уже несу! — прокричал парень в ответ и стал сражаться с пригоревшей картошкой, маскируя её непрезентабельный вид в самой глубине. Айдар усмехнулся. Жаль, он не мог быть этой картошиной. Можно было бы спрятаться за чью-то спину и сойти за своего. Притвориться, что у тебя всё нормально и в голове, и дома. Только он не мог. Он пытался мимикрировать, походить на что-то или на кого-то, кем, по мнению Айдара, он должен был являться. Но чем дольше люди общались с парнем, тем больше они видели вокруг него недостатков. Он ничего не мог с этим поделать.