Тайна школьного турпохода

Филипп сидит в карете скорой помощи и поджимает ноги под себя. Его глаза красные от слез, но он не спешит жаловаться на боль в ноге, которая, по всей видимости, её вызывала. Волна за волной, с новым приступом боли. Он беспокойно мечется глазами, скользя от одной фигуры взрослого к другой и теребит край пластикового стаканчика грязными от глины пальцами. Будто вместо прогулки по лесу у него состоялась неудачная встреча кружка геологов и любителей керамистов. С тех пор как их вытащили оттуда, реальность смешалась с диким, разогнавшим от страха воображением. Мысли — здравые и не совсем — смешались в одну кучу и помчались по встречке. Некоторые умудрялись затормозить, прежде чем оглушить Филиппа. Другие только набирали скорость. Их было много, как нескончаемый поток движущихся машин; они гудели, оглушали парня, а он ощущал себя среди этого нескончаемого свиста, какофонии гудков совершенно беспомощным. Ему все еще казалось, что он задремал в автобусе по пути сюда, и ничего из того, что они пережили, не было. Но если ничего этого не было, тогда почему запах больничного антисептика такой реалистичный и так неприятно колет нос? Парень обернулся и поставил стаканчик с горячим чаем на подножку машины скорой помощи. Сейчас он больше переживал за Айдара, чем за все остальное, что его окружало — пульсирующая боль в ноге, гомон взрослых и скрип дверцы машины скорой помощи от порывов ветра, жуткий холод по пальцам голых ног — второстепенно. Айдар потерял сознание, как только их оттуда вытащили. Оставшейся частью рассудка он больше не мог думать о чем-то другом. Перед его глазами до сих пор картинка, как с высоты трех метров на них смотрит Чарли. Как тогда был чертовски рад Филипп, что не додумался взять его с собой. Собака начинает громко лаять при виде хозяина, а у парня на глазах тонкими горошинами проступают слезы. За последние сутки плакать стало его новым личным хобби. Филипп неуклюже спускается на землю и, пусть это и невозможно, но пытается дотянуться до собачьей морды. Скоро вокруг лаянья собираются взрослые в ярких дождевиках и позади всей толпы он высматривает знакомые лица. Спасатели вытаскивают парней со дна. Айдара он пропускает первым. Потом сам пытается залезть по складной лестнице. Боль в ноге терпимая, ещё хуже видеть, как отец близкого ему друга кричит на него. Филипп срывается с места, даже не замечая, что уже вылез и стоит на поверхности. Час назад он бы стал целовать землю и прыгать до неба только с одной ногой при единственной мысли, что он покинул этот ров, но сейчас его мозг сосредоточился на защите Айдара. Ровно так же, как и сам Айдар заботился о нем там, внизу. Сейчас он не может думать ни о чем ином, но он не успевает совершить какой-либо маневр. Айдар падает прямо перед отцом на ухабистую тропинку навзничь, прежде чем тот успевает ему что-либо сделать. Сейчас он лежал на носилках позади Филиппа и, по заверению медсестры, просто спал.

Может оно и к лучшему.

Он не слышал, как мама Филиппа ругалась с его отцом. Она обвиняла его за то, что тот накинулся на родного ребёнка, стоило им вытащить их из оврага. Обиды матери хватило настолько, что она не заканчивала свой монолог в духе «отцы и дети» и по сей момент. Впрочем, на её месте мог быть и сам Филипп. Только он уверен, что в отношении его не будет действовать кодекс «не бей детей и женщин», если он сильно заговорится. Не то чтобы Филипп по натуре вспыльчивый, мог бы испугаться драки, но разница в комплекции была велика. Филиппу в таком случае надо было начинать переживать о состоянии своих костей прямо сейчас.       — Да, я на вас в суд подам! Как вы можете так, с родным ребёнком…

Может оно и к лучшему.

Он пока не мог здраво мыслить и поговорить с матерью. Лучше пусть она распекает кого-нибудь ещё, помимо него. Он мысленно обращается к женщине на грани истерики. Филипп делает ещё один глоток тёплой жидкости, и его глаза слипаются от усталости. Уснуть по сию минуту ему мешает только нервное возбуждение. Он ждёт, когда с места осмотра вернутся полицейские и продолжает наблюдать за взрослыми. Ему ещё не представился шанс объясниться с мамой наедине, хотя велика вероятность, что его жалкие попытки в «объяснялки» ему хоть как-то помогут.       — А то я смотрю, вы замечательно воспитали своего ребёнка, именно поэтому он от вас и сбежал. Тайком. Ха!       — Сбежал?! Да как вы… Филипп уже не мог просто находиться в состоянии безмолвного наблюдателя. Даже несмотря на то, что это всего лишь отец Айдара, он не мог видеть свою мать, когда её лицо искажалось от гнева и сожалений. Особенно, когда причиной этого становился он сам. Что же он наделал? Филипп по какой-то причине не мог перестать винить исключительно себя в произошедшем. Бабушка, наверное, всё ещё не напьётся корвалола, сейчас дома. А потом ещё и всыплет ему по возвращении. Филипп снова поднимает глаза, полный решимости всё-таки ввязаться в потасовку. Для него в любом случае уже будет проблематично стать снова хорошим, прилежным ребёнком, поэтому ему нечего терять. Перебранку прерывают полицейские ещё раньше, чем успевает вмешаться Филипп. Один из них разнимает дерущихся и просит пройти их к машине, чтобы заполнить протокол. Филипп беспокойно поглядывает на Айдара, который всё ещё спит, и думает, как ненадолго, без зазрений совести, оставить его одного. Медсестра, сидящая подле него, тоже заполняет какие-то документы. Филипп думает о том, во сколько листков целлюлозы им обошёлся его побег, и спускается на траву. Она всё ещё мокрая после ужасного дождя, но это не мешает ему босиком ковылять в сторону полицейской машины. Нога всё ещё болит, но он старается не обращать на это внимание. Светлая макушка только краешком волос выглядывает из-под огромного бампера кареты скорой помощи и прислушивается.       — Это правда, что их тела… они нашли их тела? Голос матери сильно дрожит. Он то и дело переходит на что-то, схожее со свистом ветра. Ему кажется странной та интонация, с которой она говорит, но это ровным счетом ничего не объясняет самому парню. Филиппу только оставалось догадываться, о чем думает его мама после всего. Если она решит по горло закопать его в песок возле местного озера или речки, это будет наименьшее, чем он сможет отделаться. Парень напрямую пошел против того, что из года в год твердила ему мать. «Не связывайся с этим», — говорила она, и ее лицо белело будто от страха, а иногда и наоборот становилось синюшно-багровым. И все равно, никакими угрозами она не смогла его остановить. Какая за это будет расплата? Он мог только представлять.       — Мы ещё не знаем этого точно. Криминалисты должны всё там осмотреть и сравнить их стоматологические карты. Они сейчас этим занимаются. Дело давнее. Сами понимаете, сколько времени по-хорошему это может занять, но мы все работаем, чтобы как можно скорее получить точную информацию.       — Ах, вот как…       — Но это было бы уж слишком странно, — полицейский достаёт из кармана брюк сигареты, и отец Айдара охотно подставляет ему зажигалку. Филипп присвистывает, у него создаётся до ужаса трагикомичное ощущение, что он в дешёвом детективе. — Впрочем, оставим парням делать свою работу. Детей надо отвезти в больницу. А нам с вами проехать в отделение.       — Конечно, давайте. Странно? Почему он сказал странно? Что может быть странного в гибели двух парней? Филипп кусает губы, думая об этом. Ему приходиться вернуться к своему месту. Медсестра будто и не заметила, что Филипп куда-то уходил. Айдар, вообще даже не шелохнулся. Так и продолжал лежать животом вверх и руками по бокам.       — Что такое? Будто мёртвого везут, — тихо бормочет под нос Филипп и с шумом втягивает воздух, плотнее накидывая на себя кусок пледа. Сейчас он точно похож на сбежавшего из леса Маугли. Он не мог дождаться, когда в его загруженном на следующие несколько часов графике появится душевая.       — А можно я поеду с вами?       — Конечно, так и надо. Мы отвезём вас обоих на осмотр в больницу.       — Остальные тоже поедут? Под остальными Филипп, конечно же, имел в виду свою мать и отца Айдара.       — Нет, они присоединятся позже. Филипп тревожно хмыкает и склоняется на двух руках над телом лежавшего рядом парня. Пока машина скорой помощи едет в больницу, медсестра, будто забыв о парнях, рассказывает про свои посевы на грядках водителю. «Наверное, издержки профессии», — думает Филипп и держит за руку Айдара. Его успокаивает тёплая кожа и тихое сопенье. По радио передают, что очередной жаркий летний день, и начинает играть не менее весёлая и удушающая песня для такого дня. Филипп прикусывает губы, думая о том, сколько всего для него поменялось за последние сутки. Машина скачет по ухабистой дороге и задевает мокрые ветки стёклами. В небе, будто только после недавнего дождя, проступает прозрачными цветами радуга. Он прислоняется к окну машины и, несмотря на мучавшую его нервозность, засыпает прямо на лобовом стекле. Что же, по крайней мере, ему будет, что написать в сочинении о том, как он провёл это лето.

***

Следующие несколько часов он проводит в больнице. У него берут кровь и, по его же первому мучавшему недомоганию, отправляют на рентген. Он хмурится с неудовольствием, замечая, что боль в ноге стала иметь не только временный характер.       — Вывих лодыжки, — констатирует врач, подводя итог за травму Филиппа, и, не считая огромной рваной раны на колене, не замечает ничего серьёзного. — Будешь соблюдать все врачебные указания, и сможешь ходить, как раньше. Он и Айдар проведут эту ночь в больнице. Если результаты анализов парней будут в порядке к утру, их отпустят. Кроме них в палате есть ещё два пациента. Филипп старается не проявлять повышенного внимания к Айдару, даже когда медсестра помогает тому переодеться. И всё же, он беспокоится, что Айдар всё ещё не пришёл в сознание. Филипп подкладывает под лицо здоровое колено и смотрит в сторону окна. Незаметно ото всех, он лицезреет мирно спящее лицо парня, неподалёку от своего отражения. Что же, судя по расслабленному выражению, он и правда спит.       — И как только умудрились? — мальчик, намного младше самого Филиппа, с бинтом на голове стоит перед его койкой и с любопытством рассматривает перебинтованную ногу. Он чувствует неразрывную связь между тем фактом, что двое парней прибыли в эту палату почти одновременно.       — С луны свалились. Брысь. У него нет желания общаться с этим мальчиком и привлекать к себе всеобщее внимание, но тот никуда не уходит. Он стоит возле его койки, прижимаясь к металлическим перилам и продолжая есть яблоко, которое досталось ему после полдника. В очередной раз от мыслей попытаться прогнать мальчика, не вставая с койко-места, Филиппа отвлекает дребезжание пластиковой двери. Если пластиковые двери вообще умеют дребезжать. Это мама. Её глаза распухшие и красные, но она больше не плачет. Хотя бы это утешает. Она ищет глазами Филиппа и вскоре его находит.       — Как хорошо, что ты хоть немного вздремнул в машине, — недостаток сна сказывается на нём не лучшим образом. Материнское лицо заботливо всматривается в впалые и уставшие глаза сына. Женщина ничком бросается к его кровати, но Филипп выставляет руку вперёд и плетётся в сторону коридора. Не хватало ему ещё и разборок внутри палаты. Управляется с костылями он кое-как, но на духовном уровне быстро примиряется с их наличием в его жизни ещё какое-то время.       — Поговорим снаружи, — бормочет парень, всё ещё лично для себя не успев определить, в какой тональности должен сейчас с ней разговаривать. Может, ему сделать грустный голос или попытаться рассердиться? Эх, ничего из этого не сработает, как нужно. Мама послушно кивает, но видно, что из последних сил сдерживает рвущиеся из неё слова и поток слёз, поэтому сжимает болтающийся на руках пакет со сменной одеждой и некоторым провиантом.       — Филиппе, т-ты как? Конечно. Стандартный вопрос, чего и следовало ожидать.       — Слушай, оказывается, наша соседка-педиатр — не такой уж и хороший педиатр. Всё это время у меня был вывих. Как думаешь, мы сможем забрать всё сливовое варенье назад?       — Филипп.       — Ладно. Не будем.       — Как… он?       — Он? — Филипп не сразу понимает, о ком мама, но моргает и оборачивается в сторону палаты. — Он спит. Пока ещё не просыпался.       — Понятно… — голос мамы становится грустным и тяжёлым. — Вас тут кормили?       — Да, попали на обед. Суп был рыбный. Фу. Я даже позавидовал Айдару, что тот спит. Мне бы что-то… Парень высматривает у мамы в пакете упаковку сока и жадно тянется к нему. Впрочем, женщина не против, она ведь принесла эти гостинцы для них.       — Мам, прости меня. Я знаю, что ты злишься за то, что я так поступил. — Филипп в этот момент предпочитает смотреть на руки, чем ей в глаза. — Прости. Правда.       — Филиппе, сынок, — женщина берёт его за руку, и горячие слёзы текут новой рекой, — и ты меня прости, пожалуйста. Я должна была тебе всё рассказать, а не уходить каждый раз от ответа. Тогда бы ты не отправился туда с ним, и вы бы не пострадали. И вообще, я и подумать не могла, что брат Айдара, тот самый…       — Мама, ну ты чего, мам, не плачь… Они ещё долгое время сидели обнявшись. Филипп пытался допить сок с трубочкой, перекинув его через плечо. Через некоторое время, дав успокоиться матери, парень всё-таки спрашивает:       — А это правда они?       — Да, они…       — Но как? Получается, мы и правда их нашли? У женщины глаза на мокром месте, но она кивает и молча прижимает к себе сына. Ей тяжело продолжать говорить и дальше, горло сдавливает тугой ком. Бумажная салфетка в руках уже давно измята и разорвана.       — Я пойду в регистратуру. Заполню за вас документы, — она тихонько толкает его по направлению коридора, — а ты возвращайся в палату и отдохни.       — М-м… Мам.       — А?       — Отец Айдара тоже тут?       — Нет, он не пришёл, — лицо женщины при упоминании мужчины сделалось холодно-каменным, и Филипп понял, что ещё позже им придётся вернуться к этому разговору.       — Хорошо.       — Раз хорошо, возвращайся к себе и отдыхай.       — Да я понял. Иду-иду. — парень раздражён тем, что не получил ответов на ещё множество своих вопросов, и теперь, вероятно, будет плохо спать сегодня ночью, пытаясь узнать на них ответы, — не торопи больного. Никуда Филипп на самом деле не пошёл. Он сидел в коридоре и грыз пластиковую трубочку от сока, пока больничный свет своим ярким и неестественным освещением не стал раздражать его нестерпимо сильно. Он думал о маме, думал об Айдаре, думал об отце Айдара и, в общем, старался думать обо всех, о ком угодно, только не о себе и не о своих мыслях. Неужели… они и правда оказались теми, кто нашёл их спустя столько лет. Он, на удивление, не чувствовал за это гордости или какого-то облегчения. Сознание дурнело, стоило снова вспомнить перед глазами чужие кости. Филипп раньше никогда не видел настоящие человеческие кости. Подобие скелета он мог увидеть только в кабинете биологии или уж совсем далёкое представление в наборе из «Детского мира» под названием: «В компании археологов». Там было всё для юных исследователей: щётка, мини-лопатка, молоток, зубило, скребок, увеличительное стекло и, конечно, гипсовый блок, в котором, как в киндер-сюрпризе внутри яйца, была спрятана игрушка. Обнаружение внутри куска гипса велоцираптора в десять лет не имело ничего общего с тем, что нашли сейчас. Он не хотел признавать, что глубоко шокирован. Будто какую-то часть его самого вывернули наизнанку и распотрошили. До этого момента его брат был для него понятием не более чем эфемерным. Он был иллюзией, в которую был влюблён сам Филипп. Он ведь никогда так и не видел его в жизни, откуда ему было знать, какой он на самом деле. И был ли он вообще? В тот день — они пропали. Спустя семнадцать лет — нашлись. Только сейчас. Будто по чьей-то злой шутке, прихоти, нашлись все в том же месте — те, кого они искали. Это даже не похоже на чью-то дурацкую шутку, потому что ни капли не смешно, и до уровня трагедии тоже не дотянешь, они ведь умерли, это все и так знали, так что ничего не должно было измениться, правда ведь? Филипп встал и заковылял в сторону фойе. Медсёстры окидывали его неодобрительным взглядом, а другие пациенты, очевидно, не оценили имидж Филиппа. Ему было не до этого. До похода в душ ему предстояло ещё некоторая дорога, но сейчас перед его глазами всплывал только один вопрос: почему? Он вспоминал нелепый рассказ Айдара о пустом гробе, и вопросов в его голове становилось больше. А если он не врал? А если сложить эти детали, то что тогда получится? Чем больше он об этом думал, тем сильнее с виду простая история становилась запутанной. Он, ожидаемо, увидел знакомую женскую фигурку возле регистратуры. Это была его мама, и у него было к ней пару вопросов. Только он собрался её окликнуть, как телефон, будто дверной звонок, затараторил под её боком. Филипп неосознанно прирос к тому месту, где стоял. Звонок был, скорее всего, очень важным. Мамин телефон по большей части уже смирился с жизнью в режиме вибрации. Она одним рывком вытащила его из кармана джинсов и прислонила к уху. Парень зачем-то притаился за бетонной стеной ближайшего от него коридорного поворота. Зачем он прятался? Новая дурацкая игра в шпиона, которая пока не принесла ему ничего хорошего. Филипп стоял, прижав ладони к зелёной стене, и старался как можно тише дышать. Сейчас ему, очевидно, не надо было прятаться, а получить ответы на свои вопросы, но он не мог сдвинуться с места, будто чувствуя что-то неладное. Он притаился и прислушался, крепко-накрепко закрыв глаза. Так можно было сильнее напрячь слух и постараться всё же что-то услышать среди прочего больничного гама. Металлическое кресло неподалёку от него скрипнуло, и знакомый голос теперь был ближе. Сердце его от страха быть обнаруженным билось сильнее.       — Вы уверены?       — И сколько лет… они уже там?       — Вы уверены? Это точная информация? Не смейте шутить так. Мой сын пропал семнадцать лет назад. Никаких-то… ять…! — ее голос иногда становился похожим на крик. — Это не правда… говорю же… не правда… Филипп услышал, как женщина с шумом втянула воздух в легкие. Его уже мало волновало душевное состояние матери, даже если слезы в порыве истерики закапали с новой, рвущейся изнутри силой. Он сполз по стенке и не обратил никакого внимания на боль в ноге. Юноша выставил перед собой ладони и заметил, как их потряхивает. Обрывки слов и чужого диалога, тайным свидетелем которых он стал. Вот это доказательство. Если сложить все детали пазла, которые он имел на руках, то картинка получалась убийственная. Они не умирали в ту ночь, иначе бы их нашли раньше. Это логично и вполне оправдано. Прошло столько времени, и река из своего быстрого и текучего русла за семнадцать с лишним лет превратилась в пустынный овраг. Нашли их сейчас только из-за того, что размокла земля. Если бы не совокупность всех факторов, телам погибших ничего не оставалось, как пролежать еще пару лет в этой земле непознанными, не зная, как за последние годы запустело то место. Это не его жизнь. Случившееся — просто ошибка. Гибель его брата ничего не имеет общего с пропажей человека. Он не пропал. Он умер. Оттого никак не мог считаться пропавшим. Филипп повторял это из раза в раз, но это не успокаивало. Только сильнее заставляло покрываться маленькими гусиными лапками. В конце концов, его жизнь — не детективный сериал, и не сумбурный для зрителей артхаус, и даже не дешевый роман. Он не хотел быть участником этого. И не хотел быть актером в этой запутанной драме, которую так ловко сплела для него жизнь. Началось все так просто. Все в той библиотеке, с фотографии, со школьного альбома. Он не рассчитывал, что все это так далеко зайдет. Ситуация выйдет из-под контроля, что он погрязнет в этом и слишком поздно осознает, что пути назад нет. Он был виноват в этом. Он собственноручно раскопал эту кроличью нору. Айдар был лишь тем, кого он так благородно воодушевил и надоумил идти за ним следом. Не надо было отдавать ему этот альбом. Не надо было устраивать драку. В конце концов, не надо было соглашаться на эту поездку. А может, стоило смотреть еще глубже и масштабнее? Может, не надо было доставать собственную мать бессмысленными расспросами, которые только портили ей настроение. В детстве Филиппа именно они заставляли маму подолгу сидеть на кухне с бокалом вина. Не надо было клянчить втайне от матери у бабушки фотографии и под нелепым предлогом лазить на антресоли в попытках что-то найти там.       — Если бы не я, то… Здесь больше некого было винить.

Может оно и к лучшему.

Что Айдар этого не услышал.

КОНЕЦ ЧАСТИ I