«Никакой это не грипп!»

После второго куска Ютивич вдруг замер, взгляд его упал на календарь, висящий рядом с холодильником. Он моргнул, нахмурился, и кашель, сперва тихий, сдержанный, сотряс его грудную клетку с нарастающей силой. Альдо поднял голову: — Эй, всё нормально? Ютивич махнул рукой, прокашлялся в кулак и, посмотрев в тарелку с подозрением, выдал: — Ланда... а что ты туда клал? Ланда, в этот момент отпивавший из бокала вина, резко перестал. Морщинка между бровей предательски углубилась. — Прошу прощения? — Ну... в лазанью. Ты клал туда что-то… особенное? Альдо отложил вилку. — Ты чё, отраву, что ли, всыпал? — Может, специи? — вмешался Донни с бледным лицом, потирая затылок. — Хотя если это была куминная смесь... я её на дух не выношу. Ланда, не дай Бог ты туда положил – прибью. Она была там? Ганс молча уставился в пустоту. Губы его чуть приоткрылись, и в глазах, на миг, сверкнуло чистое осознание: Черт побери. Он не добавлял ничего странного, как для него. Ни яда, ни несвежих продуктов, ни подлого порошка, тайно передаваемого между шеф-поварами гестапо. Но… Он добавил бешамель на сливках. Использовал обычное мясо. И сыр. Сыр, не имеющий никакого отношения к кашруту. Он накормил «ублюдков» некошерной лазаньей. Хотя вчера они вместе ели хотдоги и пиццу, он предпочел бы соврать на всякий случай о составе. Рука Ланды потянулась к чайнику с молниеносной решимостью опытного заговорщика. Он включил плиту, зашуршал пакетиками чая. — Я... — сказал он с усилием, — подумал, что после плотной пищи вам бы не повредил... отвар. Успокаивающий. Мелисса, мята, ромашка... Традиционно полезно для пищеварения. Особенно если вы, скажем, перенервничали. Или, допустим, у вас... внезапная... непереносимость молочного белка. Он не моргнул. Альдо прищурился: — Ты же не травишь нас? — Нет! Конечно нет! — слишком быстро отозвался Ланда. — В самом деле, мистер Рейн, вы же понимаете... если бы я хотел вас отравить — вы бы уже были мертвы. — Успокаивающе, — буркнул Донни. Ютивич, по-прежнему бледный, но уже подозрительно вглядывающийся в чашки, всё ещё держал ложку, как будто готов был воткнуть её в глаз тому, кто посмеет сказать слово «свинина». — Ганс... — сказал он медленно. — Там... не было, ну, ты знаешь... того, чего не надо? — Я считал, — ответил Ланда с нарочитой обидой, — что мы уже давно за пределами тех формальностей. — Мы — может, и да, — сказал Альдо, — но твоя лазанья — всё ещё во мне. Он вздохнул, запах от свежезаваренного чая был приторно-сладким. Подозрительно сладким. — Ты что, туда ещё и мёд добавил? — спросил он. Ланда покраснел. — Это... для аромата. Натуральная пасека. Польская. Штирийская, то есть. Органическая. Почти снотворная в своей мягкости, — выдал он с нервным смешком. Ютивич всё ещё кашлял. Донни уже клевал носом над пустой тарелкой. Альдо, поигрывая ложкой, уставился на Ланду с выражением, которое тот знал слишком хорошо. И понял: у него есть минут семь до того, как чай подействует. Или они его побьют. Ланда наливал чай с изяществом сомелье и наглостью карточного шулера. Пар поднимался в воздух, пахнущий мятой, медом и… фирменным коварством. Пока он разливал по чашкам, не отрывая глаз от Ютивича, вдруг произнёс: — Ах да. Насчёт лазаньи… Вы, возможно, неправильно поняли. Там вовсе не было мяса. Альдо приподнял бровь, медленно повернулся к нему: — В смысле? — Ну, я же вегетарианец… в глубине души, — сказал Ланда с попыткой улыбки. — Это была чечевица с грибами. Белыми. Органическими. Всё строго халяльно... ой, простите, кошерно. Разумеется. Ютивич застыл. — Это была не говядина? — Нет-нет! — поспешно произнес Ганс. — Соевая текстура, немного копчёной паприки, и мускатный орех — знаете, даёт такое «мясное послевкусие». Очень модный рецепт. Французская школа. Никакого животного белка. Вообще. Совсем. Донни вытаращился на пустую тарелку: — А сыр? — Веганский! — выкрикнул Ланда с нотками паники. — На основе кешью. С добавлением пищевых дрожжей. Ютивич нахмурился: — Странно… а пахло как нормальный сыр. — Это… запах запекания. Трюфельное масло. Вот и всё. Я… специально старался для вас. Уважение к традициям, всё такое. Он разлил чай в последнюю кружку, уселся за стол и сделал большой, демонстративный глоток, надеясь, что это придаст доверия всей его лжи, себе он завалил отдельно черный листовой чай с бергамотом и сливой Мирабель. Альдо, не отрываясь, смотрел на него. — Ланда… ты не слишком нервничаешь для вегана? — Это просто... кофеин, — выдохнул он. — То есть практическое... его отсутствие. Вы ведь знаете, как трудно удерживать покой рядом с вами. Ютивич наконец сделал глоток. Донни уже почти клевал носом в чашку. — Чечевица с грибами… — пробормотал Альдо, оглядывая его взглядом мясного эксперта. — А по вкусу как мясо. Прям как бабушкин фарш в Оклахоме. — Ваша бабушка, возможно, тоже использовала трюфельное масло, — пролепетал Ланда, теперь уже почти в отчаянии. — Она еврейка из Бруклина. Единственный трюфель, что она знала — это конфеты на Рождество. Ютивич прислушался к себе. — Кажется, мне стало легче… — он хмыкнул. — Даже глаза слипаются… — Успокаивающий сбор, — радостно вставил Ланда. — Старинный рецепт. Проверенный временем. И снотворным эффектом. Альдо замер. — Ты сказал «снотворным»? Ланда застыл. Он сказал это вслух. — Я имел в виду… «усыпляюще приятный эффект». Всё строго по этикету. Рейн поставил чашку. Очень медленно. Очень осторожно. — Ганс. Если ты нас усыпляешь, чтобы потом над нами поиздеваться, я тебе спущу скальп, а Донни сделает из тебя отбивную. — Нет-нет. — Ланда ласково расплылся в улыбке. — Вы всё неправильно поняли! Я просто... хочу как лучше, чтобы вы отдохнули. После тяжёлого дня. Чтобы... забыли, если даже и был там фарш. — Ага! — с тихим злорадством воскликнул Ютивич, уже почти засыпая. — Значит, всё-таки был? — Я имел в виду — если бы он был. Но его не было. Это гипотетический фарш. Абстрактный. Воображаемый фарш. Донни с глухим стуком уронил голову на стол. — Воображаемый фарш, — сонно повторил Альдо, уже наполовину в полудрёме. — Мда… Ланда, ты — сущий сатана в фартуке. — Благодарю, — прошептал тот. — Спокойной ночи, мои дорогие ублюдки. Он встал, подошёл к двери… и на всякий случай запер её изнутри. На кухне раздавалось ровное храпение. И только один глаз — глаз Альдо Рейна — оставался приоткрыт, очень тонкой щёлкой. И Ланда это заметил.