До конца игры.

      «На доске не спрашивают, кем ты хочешь быть. Тебя просто ставят на клетку. Каждый ход ведёт к капкану, но никто не говорит, что нельзя обмануть того, кто расставил ловушки.»

© Д.К.

***

      Гудение ноутбука напоминало жужжание осиного гнезда — такое же раздражающее, навязчивое, но сейчас единственное, что удерживало его в реальности. Пальцы скользили по клавишам без запинок, привычно, почти автоматически, но взгляд Натаниэля был расфокусирован, блуждал где-то в темноте за пределами экрана. Адреналин, ещё несколько часов назад наполнявший вены раскалённым свинцом, ушёл, оставив после себя тупую боль в мышцах, ноющую тяжесть в затылке и мелкую дрожь в суставах. Он держался из последних сил.       На правой скуле осталась тонкая засохшая царапина — он даже не помнил, откуда. Голенище сапога всё ещё резало лодыжку, где лежал нож. Кожа под ним вспотела, ткань прилипла, но снимать обувь не хотелось — чувство опасности не отпускало. Он был слишком уязвим в тишине.       Веснински сидел в номере другого мотеля — дешёвого, с затхлым воздухом и запахом дешёвого моющего, но хоть немного в стороне от шума и дорог. Возвращаться в прежний было бы самоубийством. Там могли ждать. Или, что хуже, искать следы. Оставалось только пожелать им в этом удачи.       Комната была тускло освещена: экран, старая настольная лампа и неоновая табличка за окном, мигающая красным сквозь закрытые жалюзи. На кровати — рюкзак, оружие, аптечка. Всё на месте. Он проверял это уже трижды, как одержимый.       В ноуте мелькали окна самого разного содержания — слитые базы данных, чаты с теневыми контактами, взломанные камеры наблюдения. Он методично выискивал имена, сопоставлял маршруты, пробивал недавние звонки тех, кто хоть как-то пересекался с Харрисоном: секретари, охранники, уборщики, чья смена вдруг обрывалась на полуслове. Люди, исчезнувшие без объяснений. Словно Харрисон тянул за собой чёрную дыру — всё, к чему прикасался, начинало расползаться, исчезать.       Голова медленно клонится вперёд. Натаниэль моргнул. Затем снова. Мысли путались. Веки тяжелели. Он нормально не спал почти двое суток, не считая вчерашнего тихого часа, так что и не заметил, как начал засыпать — в полусогнутой позе, с дыханием, сбившимся в глухой ритм тревожного сна.       Экран ноутбука мигнул, и одновременно с ним пиликнул телефон. Уведомление от… Ичиро? «Какого хуя?»       Грудную клетку резко стянуло. Натаниэль одёрнул руки, выпрямился, будто его ударили током, вместе с тем мысленно задавая отправителю тот же вопрос. «Ты что, с ума сошёл? Что за шумиху ты поднял?»       Пальцы замерли над клавишами. Зрачки сузились. «Живой? Ранен?»       Он не ответил. Просто уставился на эти слова, как на трещину в стекле. Они были слишком личные. Слишком неправильные. В груди шевельнулось что-то нежданное — лёгкое, непривычное. Почти глупое.       Словно кто-то действительно волновался.       Нат ненавидел это ощущение. Ненавидел за слабость.       Он отвёл глаза от экрана, перевёл дыхание. А потом — сигнал снова. Новое сообщение. Уже не от Ичиро. «Винс. Старый знакомый Харрисона. Может знать, где он.»       Без фамилии. Без гарантий. Только координаты. Натаниэль прищурился. Взгляд тут же прояснился, стал холоднее. Но вместо поисков пальцы сами, почти непроизвольно, открыли вкладку чата с Ичиро и набрали короткий ответ:

«Я в порядке.»

      Ответ ушёл мгновенно. Морияма не заставил себя ждать: «Убедись, что так и будет.»       Нат потёр лицо ладонями.       Один раз — чтобы не уснуть.       Второй — чтобы не взвыть от отчаяния.       Закрыл диалог. Открыл снова. И набрал ещё одну строчку — не думая, скорее по наитию:

«Ты не спишь?»

      Несвойственный ему вопрос. Необязательный. Даже глупый. Он едва не стёр его, но… пальцы дрогнули, и сообщение ушло.       Слишком поздно.       Натаниэль откинулся на спинку стула, всматриваясь в экран. Ждал ответа. Не ждал. Всё внутри было на грани — обрыв, зыбкая грань между тем, кто он есть, и тем, кем бы, возможно, хотел стать.       Но ответа всё не было. Только глухая ночь за окном и настойчивое гудение ноутбука — как улья, полного теней и призраков. Тепло, появившееся на миг, ушло, будто его и не было. Осталась только привычная пустота — чистая, холодная, нужная. Всё. Никаких больше эмоций. Никаких попыток читать между строк.       Натаниэль встал, приоткрыл штору. Тишина. Улица мертва, только свет от неоновой вывески и редкие фары, скользящие по асфальту. Иногда давал о себе знать разбитый одинокий фонарь. М-да… отдохнуть он не сможет — не до тех пор, пока тот ублюдок не окажется на полу с перерезанным горлом.       Он провёл за ноутбуком несколько часов — без перерыва, без звука, с лицом, слабо освещённым экраном. Винс. Ни фамилии, ни фотографии. Только прозвище и мутный шлейф слухов, сплетённый из второсортных форумов, обрывков диалогов в даркнете и крошечных деталей, уцелевших в записях с камер наблюдения. Несколько месяцев назад — перестрелка в Норт-Чарлстоне, один из свидетелей упомянул имя. До этого — поставка фальшивых документов, и снова то же имя, только в контексте: «мог бы быть полезен, если бы не Винс».       Натаниэль перебирал данные быстро и методично. Сравнивал, вычеркивал, собирал заново. На стене висело подобие карты улик: город, его кварталы, маршруты. Нитки, стикеры, фотографии. Винс, как и Харрисон, будто скользил мимо — каждый раз ускользая на шаг раньше, чем его можно было схватить. Но не бесследно. Как бы этот Винс не старался, у Ната есть свои проверенные информаторы.       В итоге он нашёл зацепку. Винс, или по документам, Винсент — человек с говорящей фамилией «Рат». Продавал наркотики в «Туннелях», обшарпанных подвалах на окраине. Несколько недель назад был задержан — но отпущен. И теперь исчез. Примерно тогда, когда Харрисон начал выскальзывать из поля зрения.       Натаниэль сузил глаза. Кто-то предупредил. Кто-то зачистил.       И каждый раз, в окружении этих нитей, в центре возникала пустота. Контакт. Передатчик. Кто-то, кто знал. Кто-то, на кого можно было и не подумать. Кто-то вроде Винса.       Натаниэль встал, чувствуя, как затекли ноги. Он свернул карту, снял наушники, потёр переносицу. Мир вокруг дрожал от усталости. Сигареты кончились. Кофе был давно холодным. Но он, наконец, чувствовал: движение есть. След есть.       Сапоги Натаниэль снял медленно и осторожно, словно даже они могли оказаться ловушкой. Кожа под голенищем была вспухшей и болезненно надавленной лезвием ножа. Он мельком посмотрел на холодное лезвие, без колебаний вернул его на место. Всё это было лишь началом, и он знал: расслабляться нельзя. Но душ точно не помешает.       По пути в ванную он скинул испачканную чем только можно и нельзя рубашку и на мгновение встретил взгляд в зеркале. Там смотрел кто-то чужой — бледный, с глубокими тёмными кругами под глазами и неровным силуэтом, уставший до предела.       «И это ты. — Подумал он. — Пизда моему режиму».        Натаниэль тряхнул головой, словно стряхивая навязчивое видение, и шагнул под ледяную воду. Та хлестала по спине и лицу, словно смывая не только грязь, но и тяжесть последних часов — оставляя после себя лишь пустоту, холод. Надо двигаться дальше.       Медицинская маска лежала на столе. Нат надел её без всякого желания скрываться — скорее как автоматический жест, часть давно выработанного распорядка. Защитная оболочка. Пусть и иллюзорная. Он уже потянулся к новой, серой, ничем не примечательной одежде, когда экран ноутбука внезапно коротко мигнул. Входящее сообщение. «Дурак.»       Он замер, обернулся и медленно подошёл. Это был Ичиро. Спустя почти три часа.       Всего одно слово — но в нём звучали раздражение, облегчение и сдержанная боль, тусклый отблеск того, что даже сам Ичиро не позволил бы себе показать. Натаниэль усмехнулся уголком губ — не от смеха, а от боли и одновременно странного облегчения. Потому что, возможно, на какое-то мгновение ему показалось, что кому-то действительно не всё равно.       И именно поэтому стало ещё тяжелее.       Он застегнул молнию до подбородка. Капюшон лёг на голову, очертив лицо в тенях. В зеркале — тёмная фигура: почти бесшумная, выточенная из усталости и дисциплины. Натаниэль встретился со своими светло-голубыми, ледяными глазами — и сразу отвернулся, будто увидел там чужого. В этом холодном отражении не было ни эмоций, ни надежды, только бескомпромиссная цель, которая пожирала всё внутри. В таких взглядах ничего не ищут.       Влажные пряди волос липли к скулам и шее, подчёркивая болезненную бледность лица. Веснински не трогал их — будто не имело смысла. Под худи плотно прижималась к груди кобура. Запасной нож вшит в подол — всегда под рукой, как и телефон в нагрудном кармане. Документы, деньги, ключи — всё на своих местах. Так, как учил отец.       Он выскользнул в коридор, не оглядываясь, миновал лестницу и спустился в подземный паркинг. Там его ждал байк — матово-чёрный, без единого опознавательного знака, как тень в ночи. Тихий. Свой. Не просто средство передвижения — продолжение самого себя, холодное и безжалостное. Навигация не требовалась — маршрут он знал до мелочей. Камеры, тупики, пути отхода. Всё было просчитано заранее. Он сел, завёл двигатель и выехал во двор. Улицы были пусты, город дышал в полсилы — как и он сам. Оставил позади свет и шум, свернул в глухой проезд. В голове — тишина, но внутри внезапно вспыхнула та короткая встреча. Миньярд — или тот, кто скрывался под этим именем. Его голос. Его взгляд. Вспышка чего-то опасного под нарочитым спокойствием, смешанным с неестественным довольством.       Не время думать об этом.       Он знал, в какой квартире ныне прописан Рат. И знал, что там могут быть дети.       Натаниэль свернул на боковую улицу, заглушил двигатель и оставил байк между мусорными контейнерами и стеной. Шлем не надевал — маска уже скрывала нижнюю часть лица. Он шёл вдоль фасада, растворяясь в тени. Взгляд устремлен вверх, он считывал силуэты в окнах, едва пробуждающиеся или ещё не заснувшие в этот ранний час. Кто-то сидел у телевизора, кто-то беззвучно пил чай на кухне — жизнь, которая казалась ему чужой.       Нужный подъезд — третий слева. На двери кодовый замок с выцветшими цифрами, едва различимыми в полумраке. Лестничная клетка — за стеклом, лифт давно сдох. Нат проверил нож, пальцы сжали рукоять чуть крепче, поправил капюшон и начал подъём — медленно, бесшумно, этаж за этажом. Казалось, он не просто врастал в бетон, а превращался в тень этого дома — холодную, безжалостную, готовую нанести удар в самый неожиданный момент.       Винсент Рат. Муж и папаша. Свидетель. Заноза.       И Натаниэль знал: даже если в квартире окажется кто-то лишний, он ждать не будет. Он охотник. Он — Агнец. Время вежливости закончилось. Осталось только действие.       Он поднялся до нужного этажа — пятого. Остановился перед дверью, опираясь ладонями на холодный металл кодового замка. Как оригинально… Цифры стерты. Натаниэль всмотрелся, прислушался — тишина. Он достал тонкий набор инструментов — руки не дрожали, но внутри всё напряглось, словно струна, готовая порваться. Аккуратно подцепил панель, снял защитный кожух — каждый щелчок отдавался эхом в голове. Замок сдался меньше чем за минуту, и тишина осталась без изменений, но теперь она казалась ещё более зловещей.       Дверь открылась без скрипа. Он вошёл, закрывая за собой так, будто возвращался домой — без спешки, без лишних движений. В коридоре пахло дешёвым стиральным порошком и тушёной капустой — запахи обычного, но далёкого и непривычного бытия. У стены стояли детские ботинки, на комоде — куртка с оторванной молнией. Нат не стал отвлекаться — просто прошёл прямо, не оборачиваясь, к кухне. Тусклый свет рассвета пробивался сквозь жалюзи, окрашивая комнату в серо-розовые оттенки. Тени ползли по полу и стенам, словно всё в доме тянулось к пробуждению, но ещё не решалось вырваться наружу. Он медленно стянул капюшон, словно сбрасывая невидимый груз, и надел перчатки — тёмные, трикотажные с прорезиненными ладонями. Не для тепла, а чтобы не оставить следов — следов, которые могли бы выдать его присутствие, следов, которые могли бы разрушить к херам всё, что он так тщательно выискивал и по крупицам собирал в общую картину на протяжении долгого времени.       На столе — сахарница из пластмассы и пепельница с обломком сигареты — мелочи, говорящие о жизни, которой он не жил, но которую теперь должен был разрушить. Стыдно ли Натаниэлю? Ни капельки. Стул поддался с лёгким скрипом, когда он на него опустился. Сел, как сел бы хозяин — ровно, спокойно, будто пришёл на встречу по расписанию.       Соседи не услышат. Семья не проснётся сразу. Но если проснётся — он услышит первым. И он терпел. Терпел эту тишину, это ожидание, потому что знал — всё, что нужно, это один человек, один шаг, один взгляд. А дальше — вопросы. Острые, безжалостные.       И если ответы не устроят — кому-то придётся отмывать кухню. Если будет кому.       И вот оно.       Стук. Сначала еле слышный — движение на полу, скрип матраса, едва различимый зевок. Потом — шаги. Слишком тяжёлые для ребёнка, слишком осторожные для женщины. Агнец замер.       Один. Два. Три — и в коридоре показалась фигура.       Винсент.       Натаниэлю повезло.       Он ещё не осознал, что оказался в ловушке в собственной же квартире. Полусонный, с помятым лицом и в домашней футболке, мужчина застыл на месте — и этой доли секунды хватило, чтобы всё решилось. Агнец выскользнул из тени, бесшумный и быстрый, как призрак, и в одно движение оказался рядом. Спина Рата резко прижалась к холодной стене, а перчатка плотно закрыла ему рот. Паника вспыхнула в глазах мужчины, но пальцы на лице сжались стальным захватом — неподвижные, неумолимые, безжалостно заглушая любой протест и оставляя лишь безысходность.       — Тихо, — прошипел Натаниэль ему в самое ухо, а на губах заиграла холодная надменная улыбка. Жаль, её не видно. — Только пискни, сука, и я вскрою глотку сначала тебе, а потом твоей дочери. С женой решу чуть по-другому. Понял?       Глаза Рата распахнулись, зрачки расширились от страха. Он судорожно закивал. Натаниэль не ослабил хватки, повёл Винсента вперёд, на кухню. Шаг за шагом — медленно, с поражающей точностью. Усадил на стул. Оглядел комнатку: окно закрыто, телефонов поблизости нет. Прямо, уверенно, будто допрос — это утренний кофе.       — Молодец, — сказал он тихо. — Сиди. Дыши. Не умирай, пока я не позволю.       Сам Агнец стоял напротив, не спеша приводя в порядок свои волосы — медленно, словно это был не подготовительный жест, а ритуал. Часть лица всё ещё скрывала маска, глаза не улыбались. Они вообще ничего не выражали — только холодную, ослепляющую тишину.       — Чаю? Кофе? — произнёс Агнец почти вежливо. Голос был глухой, спокойный. — Или сразу перейдём к твоим последним словам?       Рат сглотнул. Шея блестела от пота. Он явно хотел что-то сказать, но не решался. Веснински подошёл ближе, встал рядом, чуть наклонился и облокотился на стол. Мягко. Как бы по-дружески.       — Не тяни. Ты знаешь, я не из тех, кто многословен, — сказал он, выпрямляясь. — Меня интересует только одно. Куда делся Харрисон после клуба?       Он не кричал, даже не угрожал. Слова звучали тихо, почти отстранённо — как будто Агнец уже знал ответ и просто сверял показания. Но от этой отстранённости веяло чем-то страшным. Непоправимым.       — Если соврёшь — я узнаю. Если промолчишь — тоже. — В светлых, почти ангельских глазах блеснул вызов вперемешку с насмешкой, сквозившей через его спокойствие, как засуха перед грозой. — Давай, Винс. Сделай утро добрым.       Рат заметно дрожал. Не от холода — от взгляда. От понимания, что путь назад уже отрезан, и впереди — либо боль, либо… ещё боль, только дольше.       — Я… я не знаю точно, клянусь, — прохрипел он. — Он не говорил. Только спросил, где найти того, кто с поставками работает… Я подумал, он про Роланда. Я просто… я сказал, что тот обычно в «Сумерках». Всё. Больше ничего.       Агнец не двинулся. Только слегка наклонил голову, как будто вслушиваясь в интонации, сверяя их с мимикой, с движениями зрачков. Рат говорил слишком быстро. Слишком уверенно — как человек, который репетировал.       — Повтори.       — Я… я сказал ему, что Роланд может знать. И что его иногда можно найти у скрытого выхода, тот, что рядом с кухней. Всё! Я больше не…       Рука Агнца легла на плечо Винсента — не грубо, но мёртвой хваткой. Он чуть сжал пальцы, и Рат рефлекторно дёрнулся, зашипел от боли.       — Враньё, — произнёс он тихо, растягивая слова. — Он искал не Роланда. Он искал путь к выходу. Ты дал ему наводку, и теперь не хочешь, чтобы я понял — какую именно.       — Я… Блядь… — Рат замотал головой, на лбу проступили капли пота. — Я сказал… я сказал, что можно… можно выйти через один ход. Там старая шахта, она уходит к вентиляции технического этажа. Он заплатил. Сказал, чтобы я заткнулся и никому ни слова. Я думал, он просто хочет сбежать от кого-то, не от тебя! Клянусь!       Тишина.       Натаниэль медленно выдохнул, убрал руку. Всё встало на свои места. Пазл щёлкнул.       — Лучше, — констатировал он, сделав небольшую паузу. — И ты всё ещё дышишь. Похоже, сегодня у тебя действительно удачный день.             Он не произнёс слов «ты жив». Потому что судьба ещё висела на волоске, и исход оставался неизвестен.       — А после клуба? — голос Натаниэля был низким, почти ленивым, но в этом спокойствии сквозило что-то ледяное. — Куда он делся?       Рат чуть приподнял голову, и тут же отвёл взгляд, будто боялся сгореть.       — Я не знаю точно… — начал он, но тут же увидел, как Натаниэль чуть склонил голову набок — не угрожающе, а как хирург, разглядывающий ткань перед разрезом. — Ладно, ладно… Он сказал, что у него есть укрытие. Что ему нужно пару дней, чтобы всё обдумать. Я спросил, где именно, но он не сказал. Только — «старое место», и добавил: «там, где всё начиналось». Я не знаю, что это значит, клянусь. Он ушёл через чёрный ход. Камеры — я их отключил на минуту. Только чтобы не спалили. Всё. Больше я не видел его.       Натаниэль выпрямился, словно оценивая: достаточно ли это.       — «Где всё начиналось»… — повторил он вполголоса, не себе, не Винсу — пространству. В словах было что-то личное. Он на мгновение застыл — как статуя, вглядевшись сквозь утро за окном. Но пауза длилась недолго. Его взгляд вновь вернулся к мужчине. — Камеры. Назови модель. Я проверю, действительно ли были выключены. Если соврал — даже не успеешь крикнуть, когда я отрежу тебе язык.       — Hikvision, старая серия… восьмидесятые. Не через общий пульт, у меня отдельный вход! Я могу показать! Я… пароль дам, только не надо…       — Молчи. — Натаниэль снова сел, положив сцепив ладони в замок. — Ты не дал мне ответ. Ты просто продлил ожидание. — Он посмотрел на часы, приспустил маску. Не ради того, чтобы легче дышалось, а чтобы его стало лучше слышно. — У тебя есть ещё десять минут. За это время ты вспомнишь всё, что может мне пригодиться. Каждую деталь. Цвет одежды. Что он ел. Куда смотрел. Кому звонил. И когда ты всё расскажешь — я решу, умрёшь ты или останешься жить. Только подумай хорошенько перед ответом.       Винсент заговорил быстро, срываясь на шёпот:       — Он был на взводе… всё время оглядывался. Не дотронулся ни до выпивки, только просил воду со льдом. И ещё — он сказал, что «они» если с мной свяжутся — не брать трубку. Я спросил, кто «они», он не ответил. Просто ушёл. И был… будто не в себе. Всё время щупал куртку, будто что-то там прятал. Возможно, диктофон. Или…       Агнец резко поднял палец — не к губам, а чуть в сторону, как дирижёр, обрывающий оркестр.       Тишина.       Где-то в глубине квартиры — сухой, едва различимый звук. Поскрипывание. Шорох, как будто ткань задела косяк. Натаниэль мгновенно поднялся. Ни звука. Ни тени колебания. Он подошёл к дверному проёму и замер, прислушиваясь.       Ожидание.       Одна, две, три долгие секунды.       Снова тишина. Может, сквозняк. Может, кот. Может, кто-то из родных просто пошевелился во сне. Однако парень всё же сделал шаг вперёд, заглянув в коридор. Убедился. Вернулся.       — Говори, — бросил он коротко, садясь обратно и вновь сцепляя пальцы в перчатках перед собой. — Только тихо. Я всё слышу.       Рат сглотнул, сгорбился чуть сильнее, говорил теперь уже шёпотом:       — Он что-то скрывал. Я думал, он просто напуган, но потом понял — он кого-то боялся больше, чем нас. Гораздо больше. Я у него вообще не считался за угрозу. Он сказал, что если я «услышу запах железа», нужно сразу валить. Это… чушь какая-то, но он так и сказал. Я подумал — бред. Но он был серьёзен.       Натаниэль молчал. Ни один мускул не дрогнул, но взгляд потемнел.       «Железо. Кровь, что ли?»       Он наклонился ближе:       — Кто ещё знал, что он у тебя? Или видел его в ту ночь?       — Никто. Клянусь. Он пришёл сам, без предупреждения, и сам ушёл. У меня ребёнок, я бы не…       — Ты уже поставил её под удар, — перебил Агнец с нарочитой лаской. — В ту секунду, когда не сказал мне правду с первого вопроса. — Он медленно выпрямился. — Но у тебя ещё есть шанс выжить. Сейчас скажи мне — кто может знать, что он прячется? И где мне искать «начало», о котором он говорил?       Винсент поёрзал на стуле. Казалось, он съёживается не только от страха, но и от самой необходимости говорить — как будто слова могли сделать его предателем уже окончательно, бесповоротно.       — Есть один, — выдавил он наконец, глядя не на Агнца, а в сторону, куда-то в стену. — Джилл. Джилберт, блядь, Кросс. Мы его звали Крестник, он… он раньше держал склад, а потом ушёл в тень. Его никто не трогает. Ни наши, ни ваши. Он как… серая зона. У него связи и с теми, и с этими. И он был первым, к кому Харрисон пошёл — до меня. — Он рискнул скользнуть взглядом в сторону Ната, но тут же потупил его. — Я сам об этом случайно узнал. Харрисон проговорился. Сказал, мол, если меня не будет — иди к Крестнику, он поймёт. Скажи, что железо звенит… блядь, это их какой-то прикол или что? Я не стал уточнять.       Натаниэль молчал, словно смакуя каждое слово и потом медленно произнёс:       — Адрес.       — У него нет фиксированного. Но он бывает на… антикварной лавке, в Рок-Хилле. «Ключ и Клык». Днём она выглядит заброшенной, но с тыльной стороны есть дверь. Там иногда горит свет. Её и ищи. Только… — он замолчал. Агнец не шевелился, — …только будь осторожен. Он — не такой, как остальные. Не продажный, непредсказуемый. Он всегда что-то знает.       Натаниэль кивнул. Раз — как бы отметил услышанное. Потом медленно встал. Резина перчаток бесшумно скользнула по столешнице.       — Славненько, — тихо сказал он. — Тогда мне осталось лишь решить, переживёшь ли ты утро, — и, не отводя взгляда, вернул маску в привычное положение. — Дай-ка подумать… я же говорил «не умирай, пока я не позволю»? — спросил Агнец медленно, как будто пробуя вкус слов. — Позволяю.       Он сделал шаг вперёд. Не с угрозой — с неотвратимостью. И в эту секунду Винсент понял, что всё сказанное — не шанс, а отсрочка. Подарок, который не стоит благодарности.       — Погоди… — Рат поднял руки, голос задрожал. — Я… я всё сказал. Ты получил, что хотел.       — Почти, — кивнул Натаниэль, соглашаясь. — Но ты видел моё лицо. А я не люблю, когда меня вспоминают.       Он подошёл вплотную. Рука скользнула к горлу Рата — резко, без дополнительных предупреждений и звона, просто точное движение, отработанное и привычное. Тот дёрнулся, гортань сдавило — и тишина. Ни крика, ни шороха. Только хрип, умирающий в сгустках крови. Агнец держал его до конца. Пока мышцы не обмякли, пока не стал просто мясом. Потом аккуратно опустил тело на пол. Никаких следов борьбы. Только мёртвая, ещё тёплая масса у ног.       Он выпрямился.       — Вот и всё, Винс.       На кухонном столе остался след от его перчатки, и Агнец услужливо стёр его платком. Потом — спокойно, без спешки — достал нож. Уже не для убийства. Для того, что шло следом. Он не спешил. Он делал это не с яростью, не с местью. Просто доводил дело до конца. Лицо Рата переставало быть лицом, превратившись в месиво, в бессмысленную маску. Как велел когда-то отец.       Закончив, он прошёл по квартире так же тихо, как вошёл. Без звуков. Сначала — к детской.       Агнец открыл дверь. В комнату лился рассветный свет — серый, тусклый. Мягкие игрушки. Книжки. Девочка, свернувшаяся в постели, безмятежная, как будто ей не предстояло умереть.       И всё же — предстояло. Потому что таковы правила. Потому что пиздел много и не по делу.       Один вдох. Один выдох. И всё.       Потом — спальня. Женщина открыла глаза слишком поздно. Она даже не успела закричать. Лишь дернулась, схватившись за одеяло. Напрасно.       Когда Натаниэль вышел из подъезда, дверь за ним тихо закрылась, не издав ни звука. Рассвет медленно растекался по улице бледным, холодным светом, и в этом свете он казался почти прозрачным — словно призрак или сон, что оставляет после себя лишь железный привкус крови.              Всё в мотеле казалось прежним — потрёпанная вывеска, пожелтевшие шторы на окнах, заплесневелый запах в воздухе — но в самом Натаниэле что-то изменилось. Он вошёл через чёрный ход, как всегда. Осторожно, не спеша. Просто… по привычке. Скрипнула лестница. Ничего нового. Сердце вздрогнуло: не от страха, от внутреннего напряжения, не отпускавшего его ни на миг. Он замер, вслушался в пустоту. Комната, как всегда, молчала.       Дверь отперлась с лёгким щелчком. Он не включал свет — нужды не было. Всё и так знал наизусть: где стоит стул, на котором он оставил сменную одежду, где на тумбе стоит стакан с давно забытой водой. Где, в тени шкафа, лежит рюкзак — всегда собранный, всегда готовый к бегству.       Нат снял капюшон, не раздеваясь, сел на край кровати. В голове гудела пустота. Не облегчение. Не удовлетворение. Только тишина. Он снял перчатки и провёл рукой по лицу — на на пальцы сквозь ткань просочилась кровь. Чужая. Уже не важная. Просто отметка. Как печать.       Надо бы выдвигаться.       Рюкзак на кровать.       Флешки, наличные, документы, шприц с транквилизатором, — всё на своих местах. Старый резервный телефон, сигналка, маячок… Бинт — на всякий случай. Ножи — не те, что использовал в квартире, другие, чистые, — патроны, хотя оружие пока решил не брать на вид. Там, куда он ехал, лучше оставаться тенью, а не быть грозой.       Нат снял испачканную одежду, аккуратно отложил её в сторону и переоделся в заранее подготовленную форму: мягкие, удобные джинсы, чёрную футболку и худи, накинутое сверху, чтобы скрыть очертания фигуры. Сложил старое в наволочку, туго завязал, будто прятал мёртвое тело. По сути — так и было. Всё, что касалось Рата, должно было исчезнуть. Он спустился вниз, вышел к мусорным бакам сбоку от здания. Дождался, пока никто не смотрит, и закопал свёрток под груду мокрых газет и пищевых отходов. Брезгливости не было — осталась только механика.       На обратном пути Натаниэль остановился у двери, пальцы скользнули по стене. Ни камер, ни свидетелей. Комната теперь была мёртвой.       Он спустился к стоянке, проверил мотоцикл на ощупь — автоматическое движение, отточенное. Бак полон. Огни не горят.       Почти как сердце.       Нат натянул шлем, застегнул. Сел. Рюкзак плотно прилёг к спине.       На карту он даже не смотрел. Три удара сердца: первый — для Рата, второй — для его дочери, третий — для того, кто будет следующим. Он завёл двигатель. Байк тронулся. Шоссе поглотило его и понесло вперёд, навстречу Рок-Хиллу. Джилберт Кросс — последний свидетель, последняя кость в горле. Нат не знал наверняка, но, почему-то, был уверен в этом.              К Рок-Хиллу он подъехал, когда город ещё дремал. Ни солнца, ни дождя — только серое утро, будто выцветшее от усталости. Влажный асфальт тянул за собой длинные тени, витрины отражали пустоту. Натаниэль снизил скорость и свернул в спальный район — по памяти, по ориентирам. Здесь где-то должен был быть круглосуточный.             Байк замер у обшарпанного магазина с выцветшей вывеской. Звонок на двери прозвенел лениво, словно зевнул. Внутри пахло кофе, чипсами и дешёвым моющим средством. В проходах — ни души. Только продавец в будке, уткнувшийся в экран. Лампы гудели, свет раздражающе бил по глазам. Натаниэль прошёл к холодильнику, взял первый попавшийся энергетик — ядовито-синий, сахарный. Что-то с кислотным названием, обещающее «мгновенный удар бодрости» и, возможно, диабет в придачу. Глаза скользнули по составу. Он фыркнул.       «Сахарная бомба. Чудовищный вкус. Смертельно вредно. Отлично. Хуже уже всё равно не будет.»       С полки у кассы Нат прихватил пачку сигарет. Кассир даже не поднял на него глаза, молча взяв деньги — таких, как он, здесь видели. Иногда. И предпочитали забывать.       Выйдя на улицу, Натаниэль прислонился к стене, открыл банку, сделал глоток. Жидкость обожгла горло. Рико убил бы его на месте, увидь энергетик в руках.       Он достал сигарету, закурил, вдохнул, глядя на город. Никотин успокаивал, делал всё привычным, почти бытовым. Рок-Хилл тихий. Скучный. Небрежно застроенный. И где-то здесь — Джилберт Кросс. Кто-то, кто, возможно, знает, куда исчез Харрисон.       Натаниэль допил газировку, смял банку, бросил её в урну вместе с недокуренной сигаретой — мимо шипов роз, проросших сквозь решётку ограды. Байк снова ожил под ним, будто зверь, выжидающий сигнала.       Он знал, с чего начнёт. На окраине Рок-Хилла, между автомастерской и полузаселённым домом, ютилась антикварная лавка с облупившейся вывеской: «Ключ и Клык». Кирпичная кладка обваливалась, окна были запылены и заколочены изнутри. Дверь — без графика, без звонка. Заброшенная, на первый взгляд. Или слишком старательно прикидывающаяся таковой.       Натаниэль стоял напротив и не спешил подходить. Что-то в этом месте глухо отзывалось, на уровне инстинкта. Он чувствовал — за стенами кто-то есть.       И даже знал, кто именно.       Дверь, как и следовало ожидать, была заперта — не просто на замок, а, судя по царапинам на косяке, с внутренним запором. Натаниэль не стал даже пытаться. Он обошёл здание, выжидающе остановился у боковой стены. Там — высокое узкое окно, со стёклами, мутными от пыли. Возможно, слишком узкое, чтобы человек пролез безболезненно, но для Агнца — достаточно. Он проверил перчатки, натянул капюшон и бесшумно вскрыл засов на оконной раме.       Порыв затхлого воздуха встретил его дыхание. Он пролез внутрь, скользнув, как змея: тихо, быстро, точно. Приземлился на носки, амортизируя коленями, и замер, вслушиваясь. Ни звука. Внутри пахло древесиной, пылью, старым воском и чем-то ещё — острым, металлическим, чуть сладковатым, как старая кровь. Густая тишина давила на уши, нарушаемая лишь слабым скрипом половиц под ногами. Лавка действительно выглядела заброшенной: застеклённые шкафы с раритетами, перекосившиеся стеллажи, едва пробивающиеся солнечные лучи, отражающиеся витрин, приглушённых слоем грязи. Но что-то в этом запустении казалось слишком… нарочитым. Тишина была слишком абсолютной, слишком подозрительной, словно в ней кто-то внимательно наблюдал.       Нат прошёл чуть дальше, мимо стойки, вдоль шкафа с коваными ключами, и тут заметил лёгкое движение. Мужчина сидел в глубине комнаты, в изломанной полосе света — точнее, полулежал в потёртом кресле с бокалом в руке, будто эта сцена была приготовлена заранее. Не старик — скорее, тот, кого возраст тронул легко и странно. Волосы — чуть тронутые сединой, откинуты назад, лицо худое, скуластое, с мягкой ухмылкой в уголке губ, а глаза — живые, цепкие. В них не было страха. Только любопытство. Одет в белую рубашку, чёрный жилет и перчатки — безупречно и слишком небрежно одновременно. Как кукла, что живее всех живых.       Он не поднялся. Только взглядом прошёлся по Натаниэлю, от ботинок до капюшона, и с ленцой произнёс:       — Значит, всё-таки дошёл, — в его голосе прозвучали нотки удовлетворения и странной похвалы. Будто он с самого начала знал, что так всё и будет. — Видимо, Винс, всё же раскололся.       Агнец не торопился снимать капюшон — просто сделал шаг вперёд, ни на миг не отпуская Крестника из-под взгляда. Тот будто и не думал шевелиться. Только бокал покачивался в пальцах, отражая бледное утреннее солнце.       — Откуда ты знаешь про Винса? — негромко спросил Нат, прощупывая почву.       Джилберт усмехнулся.       — А разве ты не знаешь, кто дал тебе на него наводку?       На секунду в воздухе повисла тишина. Нат понял — это не блеф. Не догадка. Этот человек действительно знал. И, судя по тону, это он сам натянул нитку, подцепил — и теперь смотрит, как Веснински плетётся по нужному маршруту.       Нат медленно подошёл ближе, но Джилл не шелохнулся. Не потянулся к оружию. Даже взгляда не отвёл. Уверенность сквозила в каждом его жесте — такая же, как и у Ичиро, когда он знал: власть — на его стороне. Такая же, как у хищника, который давно расставил ловушки. Парня аж передёрнуло от этого сравнения.       — Ты хотел добраться до Харрисона, — продолжал Джилл, будто читая мысли. — Я просто… облегчил путь. — Он сделал глоток и добавил, с той же ленивой ухмылкой: — А ты оказался предсказуем. Хотя, должен признать, красиво сработал. Тихо, грязно, по-классике. Даже я бы не справился лучше.       Нат вгляделся в него. В эту театральную манеру, в контроль над голосом, в поставленные интонации. Слишком выверенный, аж на нервы действует. Он знал таких. Жил с таким. И в груди — где-то под рёбрами — что-то болезненно дёрнулось.       — Где он? — голос Натаниэля остался ровным. Чуть тише, чем раньше. Почти ласковым. Но эта мягкость была как нож в бархате.       Крестник осклабился, облокотился на подлокотник и отпил ещё.       — А если я скажу: «Поговорим по условиям»? Или хочешь пойти по привычной дорожке — кровь, угрозы, боль? — Он наклонил голову, и на долю секунды в его взгляде мелькнул интерес — будто он действительно ждал, что выберет Агнец. — Давай попробуем иначе. Для разнообразия.       — Попробуем, — сказал Натаниэль, негромко, даже лениво — но в этом слове чувствовалась холодная готовность. Он сбросил капюшон и сделал шаг вперёд, ближе к свету, позволяя Крестнику рассмотреть себя — не в жесте доверия, нет, а словно давая фору.       «Посмотри и запомни. Я здесь не гость, я приговор.»       За окнами тускло брезжил рассвет — сероватый, мутный. Утро едва вступало в права, но напряжение в воздухе уже было вязким, как дым.       Джилберт вновь усмехнулся и, довольный, медленно кивнул:       — Знал, что ты не разочаруешь. Присаживайся. Кофе хочешь?       Он уже отвернулся, не дожидаясь ответа, и зашёл за стойку — старую, антикварную, с панелями из тёмного дерева, украшенными латунью. Где-то на полке поблёскивала медная турка, в воздухе затеплился запах жареного кофе — терпкий, почти горелый, с пряной ноткой.       Натаниэль остался стоять. То ли из вредности, то ли посчитал это проявлением слабости.       «Держит себя так, будто управляет процессом. Словно уже выиграл. Такой же, как он.»       В каждом движении Джилла ощущалось нечто, болезненно знакомое — та же самоуверенность, тот же холодный расчёт, как у Ичиро. Только эта версия была чуть старше. Возможно — даже голоднее.       — Пока он в городе, — сказал Крестник, засыпая кофе в турку. — Недалеко. Но, полагаю, ты уже и сам это понял. Ты ведь не просто так сорвался под утро, верно? — Он бросил на Ната взгляд через плечо. — Даже энергетик прихватил, к слову, выбор просто отвратительный, будто это хоть как-то компенсирует бессонные сутки и кровь на рукавах.       Натаниэль молчал, но взгляд потемнел.       «Не о тебе речь. Не тебе судить, сколько крови я пролил.»       — Он тебе нужен живым, чтобы говорить? — добавил Джилл, разливая чёрный, как грех, кофе в старую кружку. — Или просто чтобы сдох?       Нат принял кружку, сделал глоток. Горячий, едкий, чуть обжигающий, но приводящий сознание. Всё горит внутри: мышцы, язык, нервы. Хорошо. Это держит в тонусе.       — Ты знаешь, где он, — сказал Натаниэль. — Значит, рассказывай.       Крестник сел напротив, спокойно, не теряя улыбки. Уверенность — ядовитая, гладкая, будто натёртая до блеска. В ней не было показного доминирования. Просто привычка говорить с теми, кто слушает.       — Я не просто знаю, где он, Агнец, — тихо сказал он. — Я знаю, зачем он тебе. А ещё — зачем он был нужен ему.       И в этом «ему» было достаточно, чтобы имя Ичиро повисло в воздухе, как острие ножа над горлом.       Натаниэль чуть приподнял бровь — совсем на миг, но это движение срезало улыбку с лица собеседника лучше любого клинка. Он снова сделал глоток кофе — больше чтобы дать себе паузу, чем из-за вкуса.       — Не обижайся, Джилл, — проговорил он, устало, словно отмахивался от навязчивого продавца, — но, если ты сейчас собрался в позе оракула выливать на меня философию, я лучше отолью в угол и поеду сам искать. — Он поставил кружку на стойку. — Давай ближе к делу. Пока ты тут играешь в старшего брата, Харрисон успеет купить билет до Мехико.       Джилберт не ответил сразу. Во взгляде его промелькнула тень, но тон остался безмятежным:       — Я смотрю, тебе в голову не приходит, что он ещё может быть полезен. Что не всё вокруг крутится вокруг твоей цели.       — Ага, — отозвался Натаниэль, — скажи ещё, что у него доброе сердце. Может, он вообще жертва обстоятельств? — Он облокотился на стойку, слегка подавшись вперёд: — Не тяни, Крестник. Не поверю, что ты просто из любви ко мне подкинул наводку на Винсента. Значит, было что-то и между вами. — Он смерил Джилла цепким взглядом. — Или ты тоже в списке Харрисона, только решил сыграть на опережение?       Молчание затянулось ровно настолько, чтобы в нём можно было утонуть. Потом Джилберт усмехнулся — почти беззвучно, сухо:       — Не скажу, что ты ошибаешься. Но и не скажу, что прав. — Он поднялся, небрежно потянувшись, и прошёл вдоль полок — его пальцы легко скользнули по корешкам старых книг, пыли, замкам, висящим на витрине. — Он приходил сюда дважды. Не один, к слову. Что-то искал. Что-то… отдавал.       Натаниэль выпрямился.       — Кому? — В голосе не было удивления. Скорее — интонация «я знал». — Тебе?       — Почти. — Джилберт вернулся к нему, теперь уже с тонкой папкой в руках. Выглядела она, как из полицейского архива — потёртая, с оторванным краем и обугленным следом в углу. Он положил её между ними на стойку. — Мне плевать, что ты с ним сделаешь. Но прежде, чем ты начнёшь резать, тебе стоит узнать, почему он бегает. Потому что поверь… — Он слегка наклонился вперёд. — Ты не единственный, кто его ищет.       Натаниэль едва заметно поморщился.       — А ты не единственный, кто тянет время. — Он взял папку, уже окончательно садясь на антикварную стойку. — Если окажется, что ты дал ему фору — я вернусь. И не уверен, что у меня останется терпение пить твой кофе.       Джилберт рассмеялся негромко, почти любезно, и отступил назад:       — Ты справишься, Агнец. Слишком злой, чтобы умереть. Слишком упрямый, чтобы остановиться.       И тень улыбки в его голосе звучала так, словно он и вправду ставил на него.       Агнец развернул папку. Движения были выверенными, почти ритуальными, будто он боялся нарушить хрупкий баланс. Бумаги внутри оказались не просто пожелтевшими — они казались пропитанными временем, пахли пылью и чем-то ещё, неуловимым и тревожным. Исписаны от руки, с крошечными подписями на полях, больше похожими на шифр. Ни фотографий. Ни флешек. Только следы, только намёки, словно кто-то пытался замести улики. Но он умел собирать целое из разрозненных крупиц, и этот процесс всегда его странно завлекал.       Где-то на четвёртом листе он наткнулся на нужную фамилию: Харрисон, Ф. — и рядом: Слейд, Г., Трейс, Э. Знакомые звенья. Призраки из прошлого, шепчущие в унисон одно: они все были рядом с Ичиро. А теперь — рядом с Харрисоном. Нат перелистнул карту, на которой от руки было отмечено несколько точек. Кружок, жирная чёрная линия, дата.

«Резерв 8. Последнее перемещение подтверждено 9 октября.»

      Одинокая локация в глуши, юго-западнее Рок-Хилла. Ни имени, ни адреса — просто место, которое знает только тот, кто должен.       Он повернул голову к Джиллу, прищурившись:       — Ты просто так это отдаёшь? Без сделки, без угроз, без сцены с пистолетом у виска?       Крестник откинулся на спинку кресла и неспешно пригубил бокал вина. Глубокое бордо, почти как кровь, — и осадок на стекле.       — Разве ты не заслужил? — мягко спросил он. — Или тебе обязательно нужно, чтобы я выставил счёт?       Натаниэль фыркнул. Медленно поднялся, похрустывая шеей, и захлопнул папку.       — Мир не без добрых, — он на секунду сделал паузу, почти усмехнулся уголком губ, — блядей.       Джилберт хмыкнул, чуть склонив бокал, будто в немом тосте.       — Вот за это я тебя и люблю. За то, что ты всё ещё умеешь называть вещи своими именами. Даже меня.       — Не обольщайся, — сухо отозвался Нат. — Если бы я знал, что ты тянешь время, чтобы Харрисон успел удрать, мы бы не разговаривали.       — Если бы я тянул время, ты бы уже сидел со сломанным запястьем, — мягко парировал Джилл. — Но ты всё ещё стоишь. Так что, может, мне просто действительно не всё равно, куда ты идёшь. И кого ты убьёшь. Не забудь, что он знает, кто ты, — добавил он, глядя поверх ободка бокала. — И что он — не дурак. У него могло остаться хоть что-то от Мориямы. А это значит, он не станет играть по твоим правилам.       Натаниэль задержался на миг, будто вслушиваясь в рассветную тишину — внутри и снаружи. А потом кивнул. Почти уважительно.       — Спасибо за кофе.       Он натянул капюшон и ушёл, не оглядываясь.       Натаниэль ехал в сторону юго-запада, туда, где дорога терялась в холмах и между длинных, сухих полей. Первые лучи солнца выжигали горизонт, оставляя после себя только резкий белый свет и тени, вытянутые, как страх. Шлем глушил всё, кроме шума ветра, но мысли внутри не утихали.       «Наконец-то.»       Он почти не верил, что всё так быстро. Только сегодня утром Харрисон сбежал — и вот уже через несколько часов он знал, где его искать. Конец этой гонки казался ближе, чем когда-либо.       Если Джилл не врёт.       Если он ещё там.       Под кожей щекотало раздражение. Не от тревоги — скорее от нетерпения. Он не хотел больше возвращаться. Ни в город, ни в мотель, ни к Ичиро, ни в эти дни, полные промедлений. Всё должно закончиться в ближайшие сутки. Конец дороги. Конец имени Харрисона.             И тут с неба капнуло. Раз — по визору. Второй — по плечу. Затем хлынул дождь, мгновенно превратившийся в яростный ливень. Казалось, небеса не просто разверзлись, а прорвались, выпуская всю свою злость. Асфальт мгновенно превратился в скользкий каток, и колёса байка опасно повело, но парень, дёрнув руль, быстро вернул контроль над ситуацией. Краски словно смыло, оставив лишь серую пелену. Мир вокруг поблёк, превратившись в монохромное полотно.       «Сука, как же вовремя,» — про себя хмыкнул Веснински.       Сумеречное предчувствие закралось на обочине: он обернулся — взглядом, быстрым, машинальным. За ним никто не ехал. Пустая трасса. Только рёв мотора и гудящий в висках пульс. Но ощущение не проходило. Будто кто-то где-то рядом, невидимый, наблюдает. В голове мелькнула фраза Джилберта: «Ты не единственный, кто его ищет.»       «Почему я сразу подумал о Мессере?» — Нат скривился. — «Блядь. Покончу с Харрисоном — и займусь этим Миньярдом.»       Он прибавил скорость. Впереди — поворот. А за ним, если повезёт, — смерть Харрисона.       Район был из тех, про которые никто не говорит, даже если случайно оказывается поблизости. Пустырь за городом, пара ржавых ангаров, бетонный скелет недостроенного склада и следы давнего пожара на обгоревших плитах. Никаких камер, никаких соседей, никаких свидетелей. Здесь можно было спокойно умереть, и никто не поднимет тревоги.       Агнец выбрал точку за давно выцветшей бетонной стеной, где заросли дикого кустарника почти полностью скрывали его силуэт. Мотоцикл он оставил чуть раньше, в перелеске — укрыл брезентом, проверил, чтобы не блестело. Шлем спрятал рядом, под камнями. Теперь — он. Тот, кто нужен. Тот, кто был.       Он сидел на корточках, по-хищному вытянув шею, не шелохнувшись, — как зверь, что чует добычу. Дождь к тому моменту почти стих, оставив после себя только морось, влажный запах гари и сырости, вязкую грязь и мерцание капель на стальных углах. Веснински смотрел вперёд, туда, где темнела старая кирпичная постройка — то ли времянка, то ли переоборудованный гараж. Одно окно — заколочено. Дверь ржавая, наполовину приварена наспех. Прятаться там можно, жить — едва ли. Но Харрисон был не из тех, кто выбирает комфорт.       Он знал, что цель внутри. Машина стояла сбоку, старая и немытая. Следы на земле свежие, ни один не вёл наружу. Но Агнец не спешил входить. Он не любил действовать в лоб. Не тогда, когда можно наблюдать. Ждать. Оценить, сколько шагов делает человек от двери до окна. Сколько раз он включает свет. Насколько часто курит. Есть ли у него оружие под рукой. Агнец всегда предпочитал предсказуемую жертву — и, если повезёт, испуганную.       Сейчас в нём не было ни капли спешки, скорее густое, вязкое предвкушение. Биения сердца стали медленнее, ровнее, как перед первым ударом. Он даже прикрыл глаза на миг, вбирая в себя этот момент — как бы собираясь.       Сегодня он закончит то, что начал.       Он думал об Ичиро — на секунду. О том, что доложит. Что заберёт подтверждение. О том, что сделает с Харрисоном. Как будет ломать пальцы — за каждую попытку сбежать, за каждый грамм недоверия, что приходилось глотать.       И тогда, может быть…       Может быть, боль станет тише.       Но внутри скреблось всё то же: не только злоба, не только усталость. Чуть-чуть — нетерпения.       Агнец напряг плечи и медленно выдохнул. Ещё чуть-чуть. Ещё немного — и он выйдет. Рано или поздно все беглецы совершают ошибку. Захотят проветриться, закурить, сбегать в сортир, просто убедиться, что за дверью всё ещё пусто. Харрисон был достаточно туп, чтобы выбраться наружу. И достаточно уставшим, чтобы замешкаться на полсекунды.       Агнец дождётся. Он был создан для этого.       И он никуда не спешил.              Натаниэль услышал скрип раньше, чем заметил движение.       Дверь. Тяжёлая, покосившаяся, открылась с лязгом. Агнец замер в тени, пальцы чуть сжались на ткани рукава, будто под кожей уже знал: это он.       Феликс Харрисон вышел, втянув голову в плечи, как крыса, что вылезла проверить, не обрушится ли потолок. Он оглянулся — влево, вправо. Никого. Район был мёртв, ни машин, ни голосов. Только воронья тень в небе и запах сырой земли. Харрисон закурил. И в этот момент всё сложилось. Секунда — и Агнец двинулся. Быстро. Точно. Хищно.       Он вынырнул из укрытия, почти скользя по грязному бетону, и Харрисон заметил его слишком поздно.       — Что з—?!       Глухой удар — Агнец влетел в него всем телом, впечатал спиной в стену. Харрисон дернулся, сигарета выпала из пальцев, рот распахнулся для крика, но рука уже сдавила горло. Агнец прижал её подобно петле на шее. Близко, слишком близко. Воздух между ними был натянут, как струна.       — Попался, — ласково прошипел он сквозь стиснутые зубы. Рука под рёбра — быстро, чтобы сбить дыхание. Не ломать. Пока. Харрисон хрипел, хватался за воздух, глаза бегали, бешено, моля о помощи, которой тут не было. И не будет. — Даже не думай. Крикнешь — выпущу тебе кишки.       Он чуть ослабил хватку, давая вдохнуть — и только.       — Ну что, Феликс. Готов поговорить? — Агнец выпрямился. Медленно снял перчатку с правой руки.       Сейчас начнётся. Цепочка действий проста: хватать, валить на землю, душить словами, а потом руками.       Выстрел.       Резкий, сухой, как щелчок кнута по воздуху. Череп Харрисона лопнул.       Пуля вошла в висок и вышла навылет, унеся за собой клочья мозгов и кости. Всё это брызнуло на Агнца, ослепительно горячее, липкое, живое.       «Нет. Нет, сука. Не сейчас!»       Он не сразу понял, что Харрисон мёртв — тело ещё дернулось, как будто собиралось убежать. Но оно уже падало.       Агнец рванул в сторону — и в тот же миг второй выстрел. Едва увернулся       Пуля только чиркнула по плечу, разрывая кожу, прожигая плоть, и он зашипел, ругаясь, теряя равновесие. Пара шагов назад — и он падает. Спиной в гравий, бок в выбоину, руки в кровь, не свою       «Пизда. Снайпер? Нет, ближе. Кто? Блядство, глаза.»       Ещё один выстрел. Третий. Он не видел, откуда. Только среагировал. Рывком откатился за бетонный выступ, затаившись, как зверь, со стиснутыми зубами и болью в глазу от попавших брызг.       «Холодно. Не сейчас. Ты не сдохнешь, тебя едва ранили. Дыши. Считай удары. Дыши.»       Тишина.       Только дождь шепчет по грязи, и чьи-то шаги. Ровные. По-кошачьи тихие. Уверенные. Натаниэль поднял голову — и увидел его.       Мессер.       «Конечно. Конечно ты, Миньярд. Тебя, блядь, ещё не хватало.»       Он поднялся на одно колено, держась за левое плечо. Пальцы скользили в собственной крови. Наглухо промокшая ткань толстовки прилипала к коже. Боль пульсировала, но сознание всё ещё держалось цепко.       Шаги приблизились. Чужой силуэт отделился от тумана и дождя, будто Мессер вышел из самой пустоты. Агнец зло прищурился.       — Ты ёбу дал, Миньярд?! — рявкнул он, голос срывался от боли и ярости. — Тебе там совсем крышу сорвало?!       И — впервые — что-то дрогнуло в лице Мессера. Ничего большого: ни округлившихся глаз, ни вскинутых бровей. Только мгновенная, почти незаметная пауза в движении и лёгкий, крошечный перекос губ, словно он прикусил внутреннюю сторону щеки от удивления. Он не ожидал, что Агнец его узнает. Настолько быстро. Настолько точно.       Но маска вернулась почти сразу.       — Ты же не сдох, Мясник-младший, — хмыкнул он. — Значит, всё по плану.       — По какому, мать твою, плану?! — Нат с трудом удерживался от того, чтобы не упасть прямо в грязь. — Я его почти взял! Почти! А ты — ты, ублюдок, откуда ты вообще вылез?!       Он попытался подняться, но плечо взорвалось болью — и он остался полусидя, полуопираясь на спину, сжимая зубы чуть ли не до хруста.       — Не только у тебя были причины его убрать, — спокойно сказал Эндрю. — Он задолжал слишком многим. Ты — просто оказался рядом.       Нат рассмеялся — резким, надломленным смешком, больше похожим на хрип.       — Просто оказался рядом?! Да пошёл ты. Я за этим куском дерьма гонялся три недели. — Он выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Ты бы хоть заранее предупредил, прежде чем взорвать ему череп у меня на глазах.       Тот лишь пожал плечами, будто это было неудобство — не больше.       — Видишь? Я избавил тебя от лишней работы. Можно сказать, помог. — Он склонил голову чуть вбок. — Даже интересно… с чего ты решил, что заслуживал знать концовку этой пьесы?       — Пьесы? — голос Ната стал тихим, едва слышным, словно приглушенный уголь, тлеющий под толстым слоем золы. — Значит, ты и вправду ёбнутый. Театр, блядь. А я, значит, просто реквизит?       — Не реквизит, — легко сказал Мессер. — Публика.       Он шагнул ближе — так, чтобы Нат видел его лицо. То же нечитаемое выражение лица, тот же ледяной взгляд. Но теперь Агнец знал, что трещина есть. Он удивил его. А значит, может удивить и дальше.       — Знаешь, — прошипел он, — я думал, ты просто псих. Но, похоже, ты ещё и нарцисс. — Натаниэль зарычал сквозь зубы: — Сгинь с глаз, Миньярд. Пока я тебе в глотку не вогнал его же мозги. Или ты хочешь остаться, проверить, как быстро я могу тебя порезать, даже с раненым плечом?       На лице Мессера проскользнула тень усмешки.       — Ну давай, — почти шепнул он. — Попробуй. Мне как раз скучно было.       Их взгляды сцепились, как ножи. А между ними — мёртвое тело Харрисона, ещё тёплое, с разможённым черепом.       Агнец поднялся с земли, шатаясь, одной рукой зажимая рану. Вторая с трудом, но нашла пистолет. Глаза горели — злостью, бессилием, чем-то таким, что обычно пряталось под маской.       — Что, следил за мной, Миньярд? — процедил он сквозь зубы. — Сам не умеешь ловить, только чужую работу портить можешь? Знаешь… я думал, что если кто и выстрелит мне в спину, то хотя бы не Сиротка Доу.       Эндрю застыл. Как тогда. Улыбка, что была на его губах — если это вообще можно было назвать улыбкой — медленно сползла. Взгляд стал холоднее. Тяжелее. Зрачки расширились, будто он готовился метнуть нож.       — Не называй меня так. — Голос прозвучал тихо, почти беззвучно — но в нём было что-то такое, от чего воздух стал гуще.       Натаниэль, конечно, это услышал. Но не отступил. Только усмехнулся, натянуто, почти с вызовом.       — А если назову? Что? Не пощадишь? Валяй, — он наклонил голову. — Сиротка. Доу. — Нат растягивал каждое слово, проговаривая его по слогам. — Это ведь о тебе, да? Или о том, кого ты так старательно прячешь под этим каменным ебальником?       Пауза. Мессер шагнул ближе. На долю секунды. Резко. Натаниэль сжал пистолет, но не поднял его — пока.       — Заткнись, — тихо произнес Эндрю, в его голосе послышалась сталь. — У тебя кровь. Ещё слово — и я добью тебя прямо здесь.       — О, я готов на всё, — почти промурлыкал Агнец, его глазах вспыхнул безумный огонь. — Я заберу тебя с собой. И всех твоих друзей-лисов.       Они стояли на грани — не стрелять, не драться, не уходить. Дождь струился по щекам и лбу, растворяя границы между потом и кровью. Наконец Эндрю отступил. Один шаг. Второй. Он почти скалился — но в этой усмешке уже не было игры.       — Ты действуешь мне на нервы, Агнец. — Выплюнул он и бросил взгляд на тело Харрисона: — Угощайся. Хоть на куски разбери. Но запомни: следующий, кто будет стоять между мной и моей мишенью — уйдёт не с царапиной, а с дыркой в груди.       И ушёл, растворяясь в дождливом свете. А Нат остался. Опёрся спиной о стену, глядя, как капли дождя стирают кровь с его кожи.       — Сиротка Доу, блядь. — тихо повторил он. — Занятный тип.       Потом Веснински посмотрел на Харрисона. Тело уже остывало.       — Ну вот и ты, наконец. Сдох. Мразь.       Мышцы дрожали от боли и холода, но он не торопился — позволил себе несколько лишних вдохов, прикрыл глаза. Чтобы ощутить момент. Чтобы понять, что всё действительно закончилось. Не так, как он хотел. Но закончилось.       Наконец он отлепился от стены, криво опустился на колено, роясь в рюкзаке. Достал аптечку, размотал бинт — руки тряслись. Сдёрнул мокрую, потяжелевшую толстовку, застонал сквозь зубы, когда ткань прилипла к плечу. Больно, мерзко, противно — но не впервой. Он научился терпеть. Быстрым движением промыл рану, зажал тряпку, мотнул головой. Затем — бинт. Плохо, криво, наспех. Но кровь больше не текла. Этого хватит. Пока что.       Он сидел в луже, почти смеясь — от злости, от абсурдности, от осознания, что остался жив.       «В мотель возвращаться — вообще не вариант. И так выгляжу, как труп из подвала. Да и незачем. Я же не собирался возвращаться.»       Нат глянул на дорогу — узкую, грязную, петляющую вдоль промокших кустов. Байк стоял, прикрытый брезентом. Неприметно.       Он вздохнул, распрямился, потянул шею.       «Куда теперь?»       Молча достал телефон — экран треснул, но работал. Глянул на карту, на маршрут. Снова на тело Харрисона.       «Отсюда до Западной Вирджинии… семь часов. Просёлочной — почти восемь. Я доеду?»       Натаниэль провёл пальцами по лицу. Кровь и вода смылись в одну мокрую грязь. Он усмехнулся.       — Похуй. Выбор невелик. Доеду за шесть. — Он встал, поправил рюкзак, затянул мокрый бинт чуть туже, подошёл к Харрисону. Наклонился. — Прощай, Феликс. Ты был невыносимо скучным ублюдком.       Затем — к байку. Завёл его. Гул мотора прорезал тишину пустыря. Агнец в последний раз оглянулся. Дождь смывал кровь с асфальта, но не с его памяти. Там она останется надолго. Газ. Свет фары. И дорога вперёд.       Он ехал, не сбавляя скорости. Спидометр подскакивал за сотню пятьдесят, но Натаниэль не смотрел — держался за руль мёртвой хваткой, будто тот был последним, что связывало его с жизнью. Мокрый асфальт сверкал под фарами, как стекло, и каждый поворот был на грани — несколько раз байк опасно накренился, почти теряя сцепление, но он удерживал. Стиснув зубы. Не дыша.       Один раз переднее колесо соскользнуло в лужу — мотоцикл дернуло в сторону, и только быстрый разворот спас от падения. Он не выругался, даже не удивился. Продолжал ехать. Дождь вновь усилился. Ветер хлестал по коже, по бинту на плече — тот быстро промок, а вскоре и снова покраснел. Кровь проступала сквозь слои ткани, горячая, несмотря на холод. Он чувствовал, как она стекает по руке. Не останавливался.       Иногда взгляд расплывался, мысли ускользали. Он почти не замечал километров — только дорогу, только следующий поворот, только гул мотора. Но сознание цеплялось, держалось, напоминало:       Доехать. Добраться. Укрыться.       А потом — падать хоть замертво.              На часах было что-то около половины первого, когда Натаниэль, окончательно измотанный, свернул с просёлочной дороги на знакомую аллею между елями. Мокрая гравийка хлюпала под колёсами байка, двигатель давно уже начал отдавать вибрацией в рёбра, но Нат ехал, пока не увидел знакомый чёрный забор, ворота и серый силуэт дома с пристроенным вольером на фоне унылого неба. Тихо. Ни машины Ичиро, ни звука.       Он выключил двигатель и, не снимая шлема, слез с мотоцикла, чувствуя, как в крови гулко стучит боль. Дождь поутих, но влажный воздух лип к коже. Нат зашёл через боковую дверь — у него был ключ, давно и без слов выданный. Металлический щелчок, лёгкое усилие — и он внутри. Успокаивающий запах дерева и кофе, напополам с чем-то чуть минеральным. Всё знакомо. Тихо. Пусто. Он уже было сделал шаг вглубь коридора, когда из темноты боковой лестницы бесшумно вышла она.       Киба.       Тигровая гуль-донг, массивная, с тяжёлой грудью и шрамом над левым глазом. Появилась, как тень, без рыка, без лая — просто встала, заполняя собой проход. Уши прижаты, корпус напряжён, глаза почти чёрные, как и у её хозяина, внимательные. Пахло чужим и кровью.       — Ки-Ки, — ласково прохрипел Натаниэль, невольно удивившись тому, как убито прозвучал его голос, и снял шлем.       Собака не бросилась — но и не рванула прочь. Присмотрелась. Нюхнула воздух. Нат сделал ещё шаг и присел, протянув руку — осторожно, ладонью вверх. На секунду повисло напряжение, и затем Киба дёрнулась вперёд, ткнулась мордой ему в плечо. Заворчала глухо, не угрожающе, а скорее осуждающе, будто говорила: «Опять ты в дерьме, мальчик».       — Я скучал, — прошептал он, ткнувшись лбом в её широкую черепушку. Пальцы дрожали, в голове звенело, но в этой секунде — короткой, тёплой — он почти забыл, как ноет рана.       Киба обнюхала его вдоль и поперёк, потом мягко толкнула в грудь и села рядом. Натаниэль провёл рукой по её голове — коротко, рассеянно — и та, фыркнув, шагнула в сторону, будто понимая, что сейчас лучше не лезть. Забавно, вроде бойцовская порода, что не всегда и одного человека воспринимает как хозяина, но Ната приняла в свою семью.       Он снял ботинки, бросил мокрый рюкзак у стены, шагнул в сторону ванной, на ходу стягивая с себя испачканную толстовку. В коридоре было прохладно, но он даже не вздрогнул — всё внутри горело иначе. Ванная встретила привычной строгостью: графитовая плитка, матовые чёрные стены, минимум предметов, максимум порядка. Всё по-Ичировски: неуютно для чужих, идеально для тех, кто привык.       Нат бросил свою одежду в корзину для грязного белья — ткань хлюпнула, тяжёлая от дождя и крови. Зашёл под горячую воду, не разбираясь в температуре. Боль пронзила плечо, едкая, как укус. Вода жгла, словно напоминая — ты живой. Ты цел. Он стянул бинт, едва не зашипев, смыл кровь, обработал рану. Движения были резкими, почти машинальными — хлоргексидин, стерильный пластырь, новый бинт. Всё, как учили. Всё, как делал уже сотни раз.       «Надо бы зашить, а то матч скоро.»       Из ванной он вышел уже в другой версии себя. Переоделся в то, что хранилось у Мориямы: растянутая тёмная футболка и удобные шорты, чуть чужие, но давно свои. Ки-Ки встретила его у двери спальни и первой запрыгнула на кровать, свернувшись плотным клубком у подушки. Натаниэль лёг рядом. Не под одеяло — поверх. Сложил руки под головой, прикрыл глаза. Надо предупредить…       Он быстро набрал хозяину дома:

«Я у тебя.»

      И отправил — потому что объяснять было нечего. Усталость тянула его на дно, словно кровать была наполнена свинцом. Он даже не успел убрать телефон на тумбу, как его сознание погасло, и он уснул мёртвым, но чутким сном.       …Он проснулся не сразу. Сначала — щелчок замка в коридоре. Потом — приглушённый лязг ключей о металлический поднос, который Ичиро терпеть не мог оставлять пустым. И уже следом — прыжок, который он заметил сквозь сон: Киба сорвалась с места, лапами шурша по полу, и бросилась к двери.       Натаниэль с усилием приоткрыл глаза. Резь в веках, тяжесть, как будто сон был слишком коротким и слишком глубоким. Он чуть повернул голову, следя, как Ки-Ки исчезает в коридоре, мелькнув хвостом. Откуда-то из-за стены донеслось:       — Ты оставил рюкзак. Мокрый. Прямо на полу, — тон был узнаваемый — не злой, но с тем самым раздражённым нажимом, который Ичиро берег для нарушений своего порядка.       Нат зажмурился, как от яркого света.       — Добро пожаловать домой, — пробормотал он себе под нос, не вставая.       Где-то там, за стеной, Ичиро снимал туфли, принимал от Ки-Ки возбужденное внимание, возможно, морщился от следов воды на полу и крови на чужом рюкзаке. Натаниэль не пошевелился, только ждал, когда тот зайдёт в комнату.       Он услышал шаги ещё до того, как фигура появилась в проёме. Мягкие, отмеренные, как метроном, и всё равно выдающие усталость. Дверь была приоткрыта, и тень Ичиро легко скользнула по полу, ещё до того, как он сам вошёл. Ворот рубашки расстёгнут, рукава закатаны до локтей, рука сжимает телефон, другой он прислонился к косяку. Выглядел он, как обычно, собранно… если не считать напряжения в челюсти.       Следом — Киба. Она вбежала уверенно, почти торжественно, но вместо того чтобы броситься к Натаниэлю, уселась между ними, опустившись на зад с тяжёлым вздохом. Как будто была уверена: сейчас опять начнётся.       — Из-за тебя моя собака больше не рычит на кровь. — Голос Мориямы ровный, как стекло. Скола в нём нет, но по интонации — раздражение. Или что-то, что его заменяет.       Натаниэль с трудом приподнялся на локте. В его движениях всё ещё чувствовалась вялая тяжесть после сна.       — Это ты мне? Или себе? — он склонил голову. Брови чуть подняты, а на губах заиграла полуулыбка.       — Себе. — Ичиро оторвался от косяка, зашёл глубже в комнату. Осмотрел Ната взглядом сверху вниз, задержался на бинтах, на том, как криво они наложены. — Ты жив? — спросил он после паузы, как будто это действительно был вопрос, а не язвительный упрёк.       — В порядке, — Натаниэль опустил голову обратно на подушку. — Но если это сон, то очень утомительный.       — И сырой, — заметил Ичиро, глядя в сторону коридора. — Ты хоть рюкзак выжал перед тем, как бросить его на мой пол?       — Я выжал только себя, — хрипло ответил Нат и, может быть, улыбнулся чуть шире.       Киба с интересом переводила взгляд с одного на другого, улавливая напряжение, но не встревая. В этой комнате она давно поняла: иногда лучше быть просто между.       Натаниэль, неохотно, но всё же сел. Спина отозвалась глухой болью, плечо вновь запульсировало под бинтами, но он уже не обращал на это внимания. Тело — как побитый механизм, привыкший к нагрузке. Главное — держать голову ясной.       — Харрисон мёртв, — сказал он, не поднимая глаз. — Выстрел в висок. Навылет. Всё чисто. Почти… красиво.       Морияма прищурился.       — Значит, не ты?       — Нет. — Натаниэль провёл рукой по лицу, смахнул остатки сна, будто они мешали говорить. — Но почти. Я его уже взял, готов был вытянуть всё — и тут выстрел. Потом второй. Меня задело. В плечо. Но жить буду, — он усмехнулся коротко, без веселья. — На поле всё равно выйду.       Ичиро молчал, а его взгляд скользил по подчинённому, словно раздумывая — добить или оставить так, пусть пострадает.       — Кто? — наконец прозвучало.       — Я разберусь, — отрезал Натаниэль. Голос стал твёрже, в нём появилось привычное раздражение. Не на Ичиро, скорее, на всё, что вырвало у него добычу. — Это моё. Его лицо я запомнил. Но имя… — он пожал плечами и поморщился от боли.       Морияма медленно выдохнул.       — Значит, ты скрылся от преследователя? После ранения?       — Я не стал дожидаться следующей пули, свалил сразу. — Натаниэль наконец посмотрел на Ичиро. В его глазах — усталость, злость и едва скрытая ярость на него и себя.       — Ты его найдёшь? — тихо спросил Ичиро. Не приказ. Не подозрение. Вопрос.       Натаниэль кивнул.       — Обязательно. Только сначала я хочу понять, зачем он это сделал. Кто дал приказ. Возможно, кто-то пытался убрать свидетеля. Или… наоборот, не хотел, чтобы Харрисон заговорил. Но это уже неважно. Он умер — и это финал одной части.       Киба хмыкнула сквозь нос, уткнувшись мордой в ковёр между ними. Тишина чуть затянулась. Натаниэль не торопился её нарушать — он уже всё сказал. Усталость медленно, липко начинала накрывать, будто тело решало: раз ты уже добрался, можешь сломаться.       Ичиро стих, как будто что-то взвешивал. Потом перевёл взгляд с плеча на лицо Натаниэля — спокойно, чуть прищурившись.       — Ты ел? — спросил он, будто невзначай, хотя по интонации было понятно: он знал, что нет.       — Вчера — да. Это считается? — слова прозвучали устало, но с той самой сухой насмешкой, которой он прикрывался с детства.       Ичиро вздохнул. Собака глянула на него снизу вверх, не шелохнувшись.       — Пошли ужинать, — сказал он, разворачиваясь к выходу и добавляя через плечо: — не смей умирать в моей квартире.       — Чё ты раскудахтался? Это просто царапина, — буркнул Нат, словно оправдываясь.              11 октября.       Серая утренняя мгла ещё цеплялась за крышу дома, когда Натаниэль вышел за порог. Воздух был сырой и терпкий. Он натянул капюшон, поправил бинт под рукавом и чуть скривился, когда ткань задела кожу. Боль была тупой, вялой — больше напоминанием, чем реальной преградой.       Киба вылетела первой. Утро, свежесть, свобода — она растворилась в темноте двора с лёгким фырком и тут же вернулась, будто напоминая, что без него не побежит. Натаниэль вздохнул и последовал за ней.       Пробежка. Это звучало почти мирно. Почти нормально. На деле — способ не сойти с ума. И немного — форма мести. Ичиро запретил ему выходить на поле. Не порекомендовал, не посоветовал — запретил. С привычной, жёсткой вежливостью. Взял отгул. Остался дома. Натаниэль почти видел, как он стоит у окна с чашечкой кофе, наблюдает, считает минуты.       Контроль? Забота? Удушье?       Ответ, как обычно, зависел от угла зрения.       — Ты, главное, не беги быстрее меня, — пробормотал Нат, глядя на Кибу. Та зевнула и лениво пошла рядом.       Они пересекли дорожку перед домом и свернули к лесополосе — там, где редко кто появлялся в такой час. Каждый шаг отзывался в боку глухой отдачей. Рана снова напоминала о себе. Натаниэль сжал челюсть и побежал. Покой — это смерть. Он выучил это слишком рано. И даже сейчас не забывал.       Парень углубился в лесополосу, её тёмные силуэты обвивали его, как чёрные вуали. Ветер шуршал по листве, создавая прерывистые шёпоты, но он почти не замечал их. С каждым шагом боль в плече становилась чуть ярче, но она не могла его остановить — сейчас было важнее не думать о ней. Ки-Ки молча бежала рядом, лишь изредка посматривая на своего хозяина. Иногда её шаги становились немного быстрее, но она не обгоняла, двигалась с ним в ногу, чётко слева. Умела быть терпеливой, как и он.       Пробежка была его ритуалом — тем, что заставляло его чувствовать себя живым, что позволяло удержать разум от краха. Он был в плену своих мыслей не меньше, чем в плену этого места. Ичиро не понимал, как это было, да и вряд ли смог бы. А может, он не хотел понимать. Натаниэль привык, что даже в моменты свободы его жизнь была жестоко ограничена рамками.       — Ки-Ки, ты не сбежишь от меня, да? — на ходу проронил он, без звука улыбнувшись. Собаки, по сути, не нуждаются в словах, но они чувствуют другое. Интонацию, эмоции. В этой собаке эмпатии было больше, чем в самом Нате, что уж тут говорить о Морияме, и о том, и о другом. Наверное, у них это семейное — чуют только страх.       Киба лишь тявкнула в ответ, и, несмотря на напряжение в воздухе, Натаниэль почувствовал, как напряжение немного уходит. Он знал, что для Ичиро этот жест был бы не в меру мягким, но… он, пожалуй, мог себе его позволить.       Прошло немало времени, прежде чем его дыхание стало чуть ровнее. Сколько Нат пробежал, оставалось загадкой — разум отказывался фиксировать время в этом хаосе. Он был частью леса, частью воздуха, частью боли, которая перетекала в силы. Но что-то внутри подсказывало — его не отпустят. Нельзя позволить себе больше расслабления. Он вдруг резко свернул в сторону, и Киба, не ожидая этого, чуть замедлилась, но всё же следовала за ним, с чуть настороженным взглядом.       Всё это время Натаниэль не мог позволить себе полноценно сконцентрироваться на Мессере — его мысли были полностью заняты предстоящим матчем. Каждая деталь, каждая возможная ошибка, каждый шаг на поле — всё это крутилось в голове, как навязчивая песня, требующая внимания и силы. Но где-то в глубине он прекрасно: они встретятся снова. И скоро. На условно нейтральной территории, где ставки будут не менее высоки, чем сейчас. Мессер — Эндрю Джозеф Миньярд — уже оставил свой след в этой игре, и пути их неизбежно пересекутся.       Сейчас же весь мир сжался до размеров поля, до ритма сердца, до дыхания, которое он старался ровно поддерживать. Сейчас Миньярд — не Мессер. Сейчас он вратарь Лисов.       И даже в предрассветной мгле Натаниэль держался за эту мысль — за матч, как за единственную нить, которая могла не дать ему упасть.              Дом встретил тишиной. Пугающе ровной, выверенной до последнего вдоха, как всегда. Натаниэль закрыл за собой дверь и на секунду задержал дыхание. Дождался, когда замок щёлкнет окончательно. Только тогда позволил себе стянуть капюшон и провести рукой по влажным волосам. Пот стекал за ворот. От бинта под рукавом исходило неприятное ощущение — жгучее, влажное, пульсирующее. Киба исчезла первой. Её когти мягко цокнули по полу, потом стихли. У неё были свои укромные места в этом доме, свои правила. И свои страхи, от которых она, как и он, не могла убежать.             На кухне пахло кофе и перцем. Ичиро что-то резал. Или просто ждал. В любом случае — знал, что Натаниэль вернётся. Всегда знал.       — Я просил тебя не выходить, — голос спокойный, низкий. Даже не упрёк — констатация. Как «огонь горячий» или «небо голубое».       — Ты просил, — тихо повторил Натаниэль. Слишком устал, чтобы ссориться, но слишком жив, чтобы подчиняться.       Он прошёл мимо, не глядя. Повесил худи на спинку стула, и тонкая ткань майки сразу прилипла к телу. Плечо саднило. Он знал, что проступила кровь. Видел, как край бинта темнеет. И знал, что Ичиро это увидел тоже.       — Я же говорил — не дергайся, — Ичиро медленно обошёл его, внимательно осматривая, словно оценивая добычу. Его шаги были почти неслышны, но присутствие — неоспоримо. Он остановился рядом, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Без слов, без предупреждения, Ичиро взял его за плечо. Не мягко. Не врачебно. Пальцы легли точно на повязку, и в следующую секунду сжались с медленной, мучительной силой. Натаниэль задохнулся от боли, но не издал ни звука, и Морияма, казалось, даже насладился этим коротким моментом боли. В его взгляде читалось ледяное равнодушие, граничащее с садизмом. — Это уже не каприз, — ровно продолжил Ичиро, — это нарушение. Я тебя берегу, а ты играешь в независимость?       Натаниэль дёрнулся, но тут же замер, словно статуя. Челюсть заострилась от напряжения, губы плотно сжались, выдавая внутреннюю борьбу, но в глазах не было ни намёка на страх или подчинение.       — Отпусти.       — Не слышу, — промурлыкал Ичиро, сжимая плечо с еще большей силой. Колени Натаниэля инстинктивно дрогнули, но он удержался на месте, словно врос в землю. Он не отступит. Собрав всю волю в кулак, он процедил сквозь зубы:       — Отпусти.       Пауза. Тихий вдох. Затянутая, зыбкая тишина.       Ичиро разжал пальцы, словно отпуская с поводка строптивого пса. Он позволял ему почувствовать иллюзию победы в битве, прекрасно зная, что исход всей войны был предрешен.       — Предсказуемо, — прошептал он с притворной нежностью, будто хваля ребенка, — упрямый мальчик.       Натаниэль не ответил. В его взгляде читалась усталость, граничащая с отчаянием. Он резко, но без вызова повернулся и, не спрашивая, взял кружку со стола. От кофе пахло кардамоном и чем-то ещё — чужим. Знакомым до боли. Он не мог вспомнить.       — Давай, ударь, — произнес Нат с усмешкой. — Но эту дешёвую игру в заботу оставь для кого-нибудь другого. У тебя хреново получается притворяться, что тебе не все равно.       Ичиро усмехнулся, но в его взгляде не было ни капли тепла, только что-то вроде научного интереса.       — Насилие — это примитивно, Веснински. Гораздо увлекательнее наблюдать за саморазрушением. Ты сам — свой злейший враг. Превосходишь все мои ожидания.       Он подошёл ближе, вторгаясь в личное пространство Натаниэля. Его лицо было непроницаемым. Ичиро коснулся пальцем края чашки, которую он держал, словно испытывая его выдержку. Легкое, почти незаметное давление — достаточное, чтобы заставить Натаниэля напрячься. Уронит ли? Ичиро явно наслаждался этой маленькой пыткой. Но тот не дрогнул. Не опустил взгляд. Только пальцы на чашке чуть побелели.       — Два дня, — прошептал Ичиро, словно напоминая о долге, — и ты выйдешь на поле. Ты должен быть готов. Идеален.       — Тогда не ломай меня ещё больше, — процедил Нат, чувствуя, как нити чужого контроля опутывают его все сильнее.       Они стояли вплотную, лица почти касались друг друга, но эта близость была словно электрический разряд. Опасно. Запретно. Неизбежно. В этом тесном пространстве смешались отвращение и отчаянная нужда в поддержке, даже если эта поддержка исходила от человека, который медленно убивал его. Даже если воздух, которым он дышал, был отравлен.       Ичиро не отводил глаз. Медленно наклонился, и их губы встретились — сначала осторожно, почти исследуя границы друг друга. Но в этот поцелуй вложилась вся буря, что накапливалась между ними — желание, власть, страх и ненависть, смешанные в едином жесте. Натаниэль замер, внутренне сопротивляясь, но не отстраняясь. Этот поцелуй не был лаской — это была схватка, словесная перепалка без слов, это был вызов и признание.       Язык Ичиро скользнул меж губ Ната, будто говоря: «Ты принадлежишь мне». Натаниэль ответил тонким, но твёрдым движением — своим молчаливым «нет» и одновременно «да». В этот момент мир вокруг словно исчез — остались только они, этот жар и холод, что пронизывали тело, и непреодолимая тяга, от которой никуда не уйдёшь.       Поцелуй стал резче. Ичиро не просто касался губами, языком — он захватывал, покорял. Его пальцы вцепились в шею Натаниэля так, что чуть сжимали кожу, оставляя полукруглые следы от ногтей, но без боли — словно напоминание о границах, которые нельзя переступать.       Натаниэль чувствовал, как внутри поднимается острый протест — каждое касание Ичиро жгло его словно огонь и лед одновременно. Он не хотел подчиняться, не хотел признавать эту власть, но тело предательски откликалось на силу и настойчивость. Глаза под прикрытыми веками дёргались — он жаждал вырваться, но не мог. Этот поцелуй был ловушкой и одновременно спасением.       Ичиро шептал без слов, его дыхание горело у губ Ната, наполняя воздух угрозой и обещанием.       — Ты всегда так сопротивляешься… — голос был мягок, но холоден, как лезвие. — Но я знаю, что именно это делает тебя моим.       Нат выдохнул сквозь зубы — смесь ярости и подчинения, которая сводила с ума.       — Я не твой, — выдавил он, пытаясь вырваться из объятий.       Но Ичиро только сжал шею сильнее, почти играючи.       — Пока ты дышишь — ты мой. А я умею ждать.       Там, где была близость, теперь царила борьба. Сопротивление и контроль переплетались в пульсе, который бился в их венах. Это была их правда — острое и опасное равновесие, которое никто из них не хотел нарушать.       Ичиро медленно отступил, словно проверяя, насколько далеко может зайти. Его взгляд оставался прикованным к Натаниэлю, не позволяя ни на секунду уйти. Тот не отводил глаз, не делал ни шага назад.       — Я не твой пленник. Я не чей-то — и уж точно не твой.       — Ах да? — Ичиро скрестил руки на груди, улыбаясь с тонкой иронией. — Тогда почему ты каждый раз возвращаешься именно сюда, где твоя свобода ограничена моими правилами? Ты всегда играешь на грани, — сказал он тихо, — и я знаю, что тебе это нравится.       — Правила — для тех, кто не умеет думать, — ответил Нат, голос хриплый от напряжения. — Я же живу по своим.       — Может, ты и живёшь по своим. Но пока ты здесь — ты в моей игре. Борись, но помни: я всегда здесь. Чтобы напомнить, кто сильнее.       Между ними повисла тишина, густая и тяжёлая. Казалось, воздух дрожал от того, что осталось невысказанным, от борьбы за власть, которая длилась давно и без конца. Они стояли в этом тихом напряжении, не касаясь друг друга, но будто связываемые невидимыми нитями. Их слова и молчание говорили громче любых прикосновений.       Ичиро подошёл к окну, одна его рука легла на подоконник, вторая перехватила чашку с уже остывшим кофе. Он не смотрел на Натаниэля, когда заговорил, просто бросил слова, как бросают цепь.       — После матча ты поедешь в Южную Каролину. Команда Пальметто тебя ждёт.       Натаниэль резко обернулся, всё внутри него сжалось.       — Ты шутишь? — его голос прозвучал слишком резко. Почти испуганно. Почти.       Ичиро повернулся медленно, с той самой вежливой неторопливостью, что всегда была хуже любых криков. Его взгляд был по обыкновению холодным, а голос спокойным.       — Я никогда не шучу. Заявка уже отправлена. Они слабее — именно поэтому ты им нужен. — Он сделал паузу, как будто давая привыкнуть к словам. — И это не только экси. Там, в Каролине, поднимается шум. Слишком много лишних лиц. Кто-то строит игру, думая, что мы не заметим. Мне нужно, чтобы ты посмотрел. Тихо. Внимательно. И передал мне всё, что важно.       — Ты хочешь, чтобы я шпионил?       — Я хочу, чтобы ты делал то, что умеешь. Видел глубже, двигался точнее, жил. — Морияма сделал шаг вперёд. Голос стал мягче, опаснее. — Ты ведь хочешь свободы? Пожалуйста. Лисы — не Вороны. Ни Рико, ни меня. На бумаге. — Он вновь протянул руку — не к лицу, нет. К плечу. К ране. Легко надавил, как будто проверяя, дышит ли она. Натаниэль не дрогнул, но кожа под бинтами снова вспыхнула болью. — Но ты всё равно останешься моей фигурой, — произнёс Ичиро тихо. — Это не угроза, Натаниэль. Это просто природа вещей.       Нат не отступил. Дыхание стало тяжёлым. Глаза горели, как у загнанного зверя — яростью и отчаянной решимостью.       — Думаешь, я приму это?       — Ты уже принял, — прозвучало просто. — Просто ещё не понял.       Он приблизился, почти касаясь лбом лба Натаниэля. Его дыхание было ледяным.       — Я даю тебе шанс выйти за пределы клетки. Ты всегда жаловался, что я душу тебя. Вот, дыши. Посмотрим, как далеко сможешь зайти без поводка. Или как быстро ты упадёшь.       Натаниэль сжал кулаки. Он хотел плюнуть, ударить, исчезнуть, да что угодно вообще. Но вместо этого — стоял.       — Если и упаду, то не к твоим ногам.       Ичиро улыбнулся, почти по-родительски, без тени насмешки, как человек, который точно знает: в этой партии каждый ход уже просчитан, каждая фигура на доске стоит там, где ему надо.       — Посмотрим.