Отвернись, не гляди: змей со змеицей женятся

Пылью под пологом голос мне полоза слышится,

Полные голода очи-золото в пол-лица,

Он зовёт меня вниз, родная, спустись,

Обниму в тридцать три кольца.

Невеста полоза, Мельница

Пиршественный зал предстал Чонгуку склепом, украшенным для зловещего празднества. Высокие своды по чьей-то непонятной прихоти были убраны гирляндами из засушенных роз — символ увядшей надежды и заточённой свободы. Тяжёлые дубовые столы ломились от яств; а Чонгуку казалось, что вино в его кубке пахло не терпкими ягодами, а ржавчиной и железом, и аромат жареного мяса вызывал лишь тошноту. Он сидел во главе стола, рядом со своими родителями, по правую руку от отца, и ощущал себя приговорённым, ожидающим восхождения на эшафот. Предсвадебный пир — подтверждение союза двух королевств и горькая тризна омежьей доли. — Дорогие гости! Сородичи! Альфы Северного Альруна и знатные омеги Раннэля! — голос короля звучал слишком громко и неестественно весело. Он поднял свой кубок. — Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать грядущее объединение наших домов через священный брачный союз владыки Джунхёка и моего младшего сына принца Чонгука. Гости за столом одобрительно загудели, а король, повернувшись к Джунхёку, сидящему слева от королевы, продолжил: — Чонгук, омега редкой красоты и добродетели, да станет вам, господин Северного Альруна, достойным мужем! Джунхёк, недобро усмехнувшись, поднял свой кубок и залпом выпил. После встал и провозгласил: — Я столь высоко ценю красоту и достоинства своего жениха, что не позволю никому стать между нами. Будь то хоть сам змеиный царь! То тут, то там раздались недовольные шёпотки: насмехаться над могучим змеем было бы слишком даже для северного владыки. Джунхёк ударил кулаком по столу и обвёл презрительным взглядом разом притихших вельмож. — Верите старым байкам, которые годятся только детишек да омежек пугать? Дрожите перед чёрным земляным червяком? Гости застыли от ужасных слов, а Джунхёк, хлопнув в ладоши, крикнул слугам: — Внести дары! Приказ тотчас был исполнен, и северный альфа горделиво подбоченился. — Сегодня глупый змей имел наглость прислать подношение моему омеге. Ту шваль, что зовётся его свитой, я пинками и мечом прогнал прочь. И теперь всё это принадлежит мне. Смотрите! Волшебная шляпа и расшитый жемчугами кошель лежали на бархатной подушке. Арфа с серебряными струнами покоилась рядом. На каждом предмете красовалась печать Альруна. Чонгук сидел ни жив, ни мёртв. Так вот откуда они прознали! Тэхён выполнил своё обещание, за что поплатился его народ. И теперь поплатится и Чонгук… Королева потянулась к бархатной подушке. Её тонкие пальцы, усеянные кольцами, тронули гладкую поверхность шляпы. — С помощью неё можно вызвать что-либо задуманное, кроме людей или денег. Любых людей, например, армию солдат или рабочих для строительства дворца созовёт арфа. А этот кошель никогда не бывает пустым, — она надменно улыбнулась гостям. — Видите? Даже магия этих существ служит теперь величию наших домов! — она бросила быстрый, предостерегающий взгляд на сына, и одними губами прошептала: «Будь благодарен и благоразумен!» Джунхёк улыбнулся Чонгуку так неприкрыто хищно и собственнически, что тот поёжился, словно от холода. Пальцы альфы ритмично барабанили по рукояти кинжала, лежащего на столе. Чонгук не мог отвести взгляда от тонкой гравировки на металле — извивающиеся змеи, разрубленные пополам. Безмолвное обещание расправы… Когда пришло время обмена дарами между женихами, сперва поднялся король Раннэля. — У владыки Джунхёка есть всё, о чём можно мечтать. Но он никогда не слышал, как красиво поёт Чонгук. Чонгук вздохнул, но, подчиняясь королевскому протоколу, встал. За его спиной, невидимая им, заиграла флейта. И звуки её напомнили ту, другую флейту и другую мелодию. И омега запел, запел ту песню, что выбрал своим сердцем, а не слащавые дифирамбы альфе-тирану. Флейтист сбился и умолк, но омега, не замечая ничего вокруг, продолжал петь. Старинная баллада о любви простого кузнеца и сына морского царя плыла над залом, поднималась к высоким потолкам и через стрельчатые окна лилась дальше. За городские стены, в поле, вдоль реки, туда, где свобода… — Глазами тост произнеси, и я отвечу взглядом, — тихо, нежно допел Чонгук. — Иль край бокала поцелуй — и мне вина не надо. В повисшей тишине гулко застучали тяжёлые сапоги альфы, когда он шёл к Чонгуку. Двигался он медленно — готовился наслаждаться каждым мгновением предстоящего унижения. — Мой дорогой будущий супруг, — голос Джунхёка, нарочито ласковый, заставил Чонгука содрогнуться. — В землях Северного Альруна существует древняя традиция. Альфа преподносит своему омеге особый дар перед свадьбой. Символ принадлежности. Чтобы каждый знал, что этот прекрасный цветок уже сорван и принадлежит лишь одному хозяину. Он щёлкнул пальцами, и двое дюжих солдат поставили перед ним дубовый ларец, окованный тёмным металлом. Замки лязгнули, и Джунхёк медленно поднял крышку. Внутри, на подложке из багряного бархата, лежал золотой ошейник, усыпанный кроваво-красными рубинами. Гости заахали в восхищении. Но Чонгук сразу заметил зловещую деталь — внутренняя сторона ошейника была усеяна острыми тонкими шипами. — Примерь его, мой любимый, — Джунхёк протянул ошейник и обнажил клыки в торжествующей улыбке. — Пусть все видят, как я буду оберегать тебя. Даже от тебя самого. Королева резко встала, её лицо выражало нетерпение и скрытое раздражение. — Прими дар, сын. Не заставляй ждать своего господина. Не позорь этот священный союз. Ошейник оказался неожиданно тяжёлым. Холодный металл коснулся шеи Чонгука, и тот вздрогнул. А когда Джунхёк защёлкнул замок, шипы болезненно впились в нежную кожу. Тёплая кровь медленно потекла по ключицам, окрасив блестящее золото в червонный цвет. — Идеально, — довольно кивнул Джунхёк, касаясь окровавленных полос на шее омеги. И прошептал так, чтобы услышал только Чонгук: — Теперь ты моё животное. Моя собственность. Попробуй позвать своего змеиного дружка — и я вырву ему язык прежде, чем он успеет издать хоть одно жалкое шипение. Внутри Чонгука вскипела злость, горячая и слепая. Он оттолкнул руки Джунхёка, опрокидывая свой кубок. Тёмное вино разлилось по белоснежной скатерти, словно свежая кровь. Закусив губу, он молча пытался сорвать ошейник, но острые шипы лишь глубже вонзались в кожу, причиняя боль. С отчаянной силой Чонгук пытался снова и снова, однако металл не поддавался. Джунхёк ударил его внезапно и сильно, так, что голова Чонгука откинулась назад, а в ошейнике что-то хрустнуло. — Заприте его в башне, — злобно бросил Джунхёк стражникам, вытирая окровавленные пальцы о белоснежную скатерть. — Пусть поразмыслит в одиночестве, позволительно ли кусать руку, которая его кормит. Ночью в высокой башне было холодно и сыро. Всё убранство королевской темницы состояло из простого стола, табурета, небольшого круглого зеркала на стене — какая насмешка! — да отхожего ведра. Чонгук сидел на охапке соломы, обнимая себя и пытаясь согреться. Рядом валялся окровавленный золотой ошейник, символ его унижения. Омеге всё же удалось его снять. Из горькой задумчивости его вывел тихий шорох крыльев. В узкое окно, забранное толстой решёткой, протиснулся ворон. Чонгук порывисто вскочил и протянул птице руку. Посланник осторожно положил в его раскрытую ладонь пару змеиных чешуек и в тот же час исчез в темноте. Чонгук случайно уронил на пол ту, что поменьше. И сейчас же тонкими стрелами пустила она побеги ядовитого шиповника. Зазмеились плети по стене, протянулись к окну, обвили решётку. На чешуйке побольше мерцала в неверном лунном свете надпись: «Ошейник — не цепь. Кровь — не согласие». Чонгук посмотрел в мутное зеркало и коснулся ран на шее. Но отражение его осталось неподвижным. Оно медленно улыбнулось, и зрачки его на мгновение сузились, став вертикальными, как у змеи. «Он уже близко», — прошептал голос в голове омеги. И было то не эхо его собственных мыслей. Это было обещание, прозвучавшее из другого мира. Мира, частью которого Чонгук так отчаянно хотел стать.